Глава 1: Японский магнитофон
В лицей он приходил позже всех. Не потому что опаздывал — у него было разрешение.
Мама была завучем: — Жор, ты у меня не ученик, а представитель, ты представитель, смеялись одноклассники.
Это грело его самолюбие.
Старшеклассники обходили его стороной — не из страха, скорее, чтобы не накликать беду. Он был другой. Джинсы Wrangler из Венгрии, пуховик, которого не было ни в «Берёзке», ни на местном рынке. В рюкзаке — белоснежный Aiwa, японский плейер.
Пахнущий пластиком и будущим.
Он нажимал «Play» так, как будто это был пропуск в другой мир.
Мир, где отец не кричит, а поёт Гэхан,где мама не плачет, а шепчет Цветаеву.
Этот плеер не просто играл — он спасал.Он был его щитом.
Пока батарейки не садились.
Мама — завуч. Живая литература. Могла, не отрываясь от пирога, продекламировать Цветаеву, потом переключиться на Мандельштама и вытереть руки о фартук.
«Мама была как гуманитарный факультет без бюрократии. С запахом выпечки от Чехова».
Учителя уважали. Или делали вид.
Мог зайти в учительскую — никто не спрашивал зачем. Мог курить за гаражами — сторож смотрел в сторону.
Потому что мама — завуч, а отец — полковник. Начальник орловского военкомата.
С Прагой и Кабулом за спиной.
С отцом — тишина. По вечерам он читал "Красную звезду", ел холодец или котлеты по-сизонски, и изредка бурчал:
— Подстригись. Поступай. Хватит курить эту дрянь, намекая на иностранные сигареты.
«Он говорил: "Я тебя из пражского ада вытащил не для этого". А я думал: а для чего, батя? Чтобы я слушал, как ты молотишь холодец в трусах?»
В классе Жорик был вне системы: не зубрила, но умный; стильный, но не модник; дерзкий — но в пределах дозволенного.
Когда он впервые включил двухкассетник Sony в холле, лицей замер. Звучал Depeche Mode — альбом "Violator".
Синтетический, чуждый, гипнотический. — Чё за группа? — спросил кто-то. — Не поймёшь, — высокомерно ответил Жорик.
Домой не спешил.
Там — тишина, отец, отчётливое "щёлк" включаемого телевизора.
А на Тульской — портвейн, сигареты Bond и «волосатые глаза» — старшеклассники с серёжками и гитарами. Подполье Орла.
Лёха, лидер этой компании, спросил: — Батя кто?
— Полковник.
— Прессует?
— По уставу. Хочет в танковое.
— Ну ты скажи, что ты уже в танке. Информационном.
«Они ржали, а я думал: танки — это прошлое. А я — магнитофон. Я — будущее».
Первый снег. Портвейн. Клей. Бумажка с якобы «открывающим» эффектом. Жорик вдохнул.
Гул в ушах, холод в носу.
Рита рядом: — Тебе норм?
— А тебе?
— Я давно сломалась, — и улыбка. Кривая. Настоящая.
Поздно вернулся. Отец — в темноте:
— Где был?
— У Лёхи. Музыку слушали. Чай пили.
— Думаешь, ты особенный?
— И я не чувствую...
— Я в твои годы...
— В Праге давил студентов. Знаю.
«Я хотел встать. Воткнуть вилку в его руку. И сказать: да, батя. Я — трус. Но не потому, что боюсь пуль. А потому что ты мне — чужой».