В современной энергетической аналитике мало фигур, чьё мнение вызывает уважение вне зависимости от геополитических координат. Одной из таких является Даниэль Ергин — автор монументального труда «Добыча», ставшего классикой истории мировой нефтяной индустрии. Недавнее интервью Ергина стало поводом для глубокого переосмысления текущей конъюнктуры, и в первую очередь — роли России в новой, фрагментированной структуре мирового нефтяного рынка.
Как отмечает эксперт нефтегазового рынка Александр Фролов, комментируя позицию Ергина, «прямо сейчас предложение превышает спрос». Однако за этой лаконичной формулой скрывается гораздо более сложная реальность.
«Если действительно избыток предложения на мировом рынке в следующем году составит 4 миллиона баррелей в сутки, как прогнозируют некоторые уважаемые аналитические организации, то, пожалуй, „Большой семёрке“, Европейскому союзу и ряду примкнувших стран стоит задуматься: а может быть, ввести какие-то нечеловеческие финальные ограничения против российской нефти?»
Но здесь возникает принципиальный вопрос: можно ли вообще исключить Россию из мировой торговли углеводородами без катастрофических последствий?
«Сравнивать объём российского экспорта с общей мировой добычей — ошибка», — подчёркивает Фролов.
По его словам, гораздо точнее смотреть на долю России в международной торговле нефтью и нефтепродуктами.
«Международная торговля составляет порядка 60 миллионов баррелей в сутки. И если мы добавляем все поставки российской нефти и нефтепродуктов, то оказывается, что удаление России создаёт не просто лёгкий дефицит в 3%, а может оказать довольно существенное давление на рынок и привести к неконтролируемому росту цен, потому что… заместить такие объёмы нельзя».
Это мнение перекликается с позицией самого Ергина, который, несмотря на внешнюю сдержанность, прямо указывает: любые попытки жёстко ограничить российские поставки неизбежно столкнутся с риском дестабилизации глобального энергетического баланса. В этом контексте так называемый «потолок цен» на российскую нефть, введённый странами Запада, выглядит скорее как компромисс, нежели как инструмент реального давления.
«Они раз за разом проговаривают: мы предпринимаем усилия, чтобы ограничить доходы России, но при этом не создать угрозу для стабильности поставок на мировой рынок», — цитирует Фролов официальные заявления Минфина США и профильных европейских структур.
И действительно: даже сегодня Соединённые Штаты, несмотря на статус крупнейшего производителя нефти, остаются нетто-импортёрами сырой нефти.
«Они вывозят порядка 4 миллионов баррелей в сутки, но ввозят 6 миллионов. Любая санкция, которая чисто теоретически задевает российские поставки и создаёт угрозу дефицита, по сути, создаёт угрозу для экономики стран Большой семёрки и Евросоюза», — констатирует эксперт.
Особое внимание Фролов уделяет ошибочному представлению о том, что эпоха глобализации завершилась лишь с началом украинского конфликта.
«Господин Ергин говорит, что раньше у нас был глобальный рынок нефти, а всё закончилось с началом украинского конфликта. Но это упрощение», — возражает он.
По его мнению, процессы деглобализации, протекционизма и торговых конфликтов начались гораздо раньше — ещё в 2010-х годах.
«Не было ли тогда попыток ЕС остановить продвижение китайских солнечных панелей? Не вводились ли пошлины против российской и китайской металлургии? Не наблюдались ли торговые войны между США и Китаем? Они были. Отправной точкой для нынешнего разделения стала не Украина, а мировой экономический кризис конца нулевых, из которого крупнейшие экономики так и не вышли полноценно».
Что касается будущего, то ключевым фактором, по мнению как Ергина, так и Фролова, остаётся Китай.
«Китай в ближайшие пять лет будет увеличивать спрос на нефть», — подчёркивает эксперт.
При этом он предостерегает от упрощённого взгляда на роль электромобилей.
«Даже если 40% автомобилей в Китае — электрические, то 60% — это всё ещё двигатели внутреннего сгорания. И по абсолютным величинам их количество примерно равно тому, что продавалось в Китае в первой половине 2010-х. Автопарк растёт, и растёт за счёт не электротранспорта».
Отдельного внимания заслуживает и ситуация на рынке СПГ.
«США стали крупнейшим экспортером СПГ, и на рынке неизбежен избыток предложения», — предупреждает Фролов.
Однако он напоминает:
«Мощности не равны объёмам поставок. Всё зависит от спроса».
Особенно важна роль Китая, где «газовые электростанции растут, но угольные — тоже». В отличие от США, где сланцевая революция вытеснила уголь, в Китае государство сохраняет жёсткий контроль над энергетическим балансом и в случае необходимости готово «принимать протекционистские меры, чтобы негативные последствия межтопливной конкуренции несколько пригасить».
Завершая анализ, Фролов обращает внимание на парадокс современной энергетики: с одной стороны, растёт спрос на электроэнергию со стороны центров обработки данных и искусственного интеллекта, с другой — наблюдается серьёзный дефицит меди, «металла электрификации».
«Если электричество — ограничение для ИИ, то медь — ограничение для электричества», — цитирует он новое исследование Ергина «Медь в эпоху ИИ».
В заключение эксперт делает вывод, который звучит как предостережение для тех, кто верит в возможность полной изоляции российской энергетики:
«Рынок нефти — не вакуум. Он является частью глобальной экономики, и любые попытки искусственно вырвать из него такой крупный сегмент, как Россия, оборачиваются системными рисками для всех участников. Санкции могут менять маршруты, но не могут отменить физику спроса и предложения».