Приехавшая из провинции родственница с утра пошла кормить голубей. Холодно. Зима. Из жалости. Да и крошки со стола остались.
Подошёл сосед. Сначала — с выражением гражданской ответственности. Потом — со злостью.
— Голуби должны сдохнуть, — сказал он. — Они срут на мою машину.
Машина стояла белоснежная в снегу. Голуби — живые. У них был работающий кишечник. Этого оказалось достаточно, чтобы их ненавидеть.
Я бы кормить не стала. Но и требовать «не кормить» от других не стала. А тут прямо с таким наездом, Дали бы ему больше власти, он не остановился бы…
Вот есть в нашем человеке особая форма злости. Она не взрывная — не французская, не горячая. Она холодная и рыхлая, как снег у подъезда. Эта злость всегда ищет объект. Если нет власти — будет голубь. Если нет врага — будет сосед. Нет соседа — будет мигрант. Или ребёнок, который слишком шумит. А, может, женщина, которая «живет не так, как надо».
Наш человек редко ненавидит по-настоящему сильных. Сильных он боится. Зато с наслаждением ненавидит слабых — тех, кто не ответит: птиц, стариков, «понаехавших», чужую радость, чужую жизнь.
Это не ненависть к миру. Это ненависть к себе, просто вынесенная наружу.
Потому что если признать, что проблема внутри, — станет страшно. Проще сказать: голуби грязные. Мигранты наглые. Соседи идиоты. Страна тяжёлая. Время плохое.
А ты — хороший. Просто окружён всякой дрянью.
Где доброта русского человека? Она есть. Но она заперта. Её годами учили молчать, не высовываться, не жалеть — «чтобы не было хуже». И когда доброта долго сидит в темноте, она портится. Скисает. Превращается в злость.
Крошки закончились. Голуби улетели. Сосед остался. Со своей машиной. Со своей ненавистью. И с тем же вопросом, который он никогда себе не задаст: кого именно он на самом деле хочет, чтобы «не было». Ещё больше интересного в тг