На следующий день, подгоняемая тревогой и необходимостью что-то понять о мире за пределами своего леса, Вера снова пошла в село. На этот раз не по своим делам, а просто послушать. У здания администрации, возле замерзшей, грязной лужи, собралась кучка человек в десять — местные мужики в телогрейках и двое приезжих на вид, в городских пуховиках, уже потрепанных и грязных.
Вера остановилась поодаль и стала слушать. Говорил в основном один из приезжих, мужчина лет сорока с воспаленными, бессонными глазами.
«… Неделю как выбрались. Из самого города. Там уже… там уже ад, товарищи. Не город, а помойка. Сперва эти камни с неба, потом наводнение с той дамбы — полгорода под водой и грязью по вторые этажи. Кто в квартирах остался — те и сгинули. А кто на крышах… Холод. Болезни. Люди мрут как мухи. Аптеки первые же дни всё чисто вынесли. Стоят в очереди за водой к разбитой трубе, а рядом же и в туалет ходят, где попало… Антисанитария полная. Вонь стоит на весь район».
Один из местных, коренастый мужик с седой щетиной, хмуро спросил: «А милиция? Власть? Армия?»
Приезжий горько фыркнул, и из его рта вырвалось облако пара. «Какая армия? Кто-то сказал, что часть военных просто разбежалась, семьи искать. А те, что остались… Ну, они у центральных объектов. Рацию какую-то пытаются наладить, связь. Только толку? Связи нет нигде. Я сначала думал, телефон сдох. А потом один технарь, который с нами шел, объяснил: вышки-то все или повалены, или питание отрубилось. А те, что на резервных генераторах, те, наверное, первыми разграбили — генераторы ценные. Спутники… кто их знает, что там наверху. Может, и их осколками побило. Так что ни позвонить, ни узнать ничего. Темнота. Информационный вакуум. Оттого и паника вдесятеро хуже».
Другой местный, помоложе, спросил: «А мародеры?»
«Какие мародеры… — голос рассказчика стал тише и усталее. — Все теперь мародеры. Кто посильнее, у того еда. Сначала магазины, потом квартиры, где люди погибли… Потом стали и живых грабить. На улицу один лучше не выходи. У нас группа была — три семьи. Так вот шли, с палками, с тем, что нашлось. Отбивались два раза. Один парень… его ножом по руке… не донес, сепсис начался, в лихорадке умер за два дня. Хоронить было негде, в парке оставили…»
В сердце Веры похолодело. Её город был недалеко от моря и больших рек, но мысль о том, что могло твориться там, в ее родных улицах, среди знакомых домов, была невыносима. «Затопило прибрежные… А наш? Наш на холмах. Но если нет света, воды, еды…»
Старший из местных, видимо, тот самый глава, вышел из здания, курил самокрутку, слушал. Спросил негромко: «А к нам-то много идёт?»
«Потоки были по большим дорогам. Но бензин кончился у многих быстро. Машины бросали, где стояли, и шли пешком. Я слышал, в сторону райцентра идут. Там, говорят, какой-то пункт сбора пытались организовать, теплые ангары. Но народ говорит, туда не пробиться — очередь, драки за место у печки. А до ваших мест… — приезжий оглядел хмурые, неласковые лица. — До ваших мест, честно, не все доходят. Дороги плохие, лес. И холод. Ночью сейчас минус пятнадцать — кто в легком, без нормальной палатки… По обочинам видели. Не доходят».
Тишина повисла тяжелым, ледяным покрывалом. Каждый понимал, что означают эти слова. Природа и обстоятельства стали безжалостными санитарами.
Глава бросил окурок, растер его валенком. «Власть где-то пытается восстановиться, слышно. Далеко. В столице, наверное, или в закрытых городах. Но до нас, как всегда, в последнюю очередь. Пока — сами».
Разговор постепенно перетек в обсуждение практических деталей. Вера поняла главное: здесь выживают своей общиной, чужим здесь не рады, потому что каждый лишний рот — угроза. И помощи ждать неоткуда. Совсем.
Она тихо, стараясь не привлекать внимания, побрела обратно, к своей лесопилке. По дороге останавливалась у стареньких, покосившихся домиков на окраине. Стучалась в дверь, обитую ржавым железом. Открывала женщина с испуганным, усталым лицом, за спиной виднелись детские глаза.
«Извините… — голос Веры звучал хрипло и неуверенно. — Может, нужна помощь по хозяйству? Дров напилить, воды принести, что-то починить… За еду. Хоть что-то».
Женщина смотрела на ее впалые щеки, на дорогую, но грязную и порванную куртку, и в ее глазах читалась не жалость, а расчет. «Сама, милая, справляюсь. Да и у меня своя сноха с ребёнком из города приехала, самим на зиму не хватит. Иди с Богом».
В другом доме ее даже не стали слушать до конца, просто покачали головой и закрыли калитку. В третьем... В четвертом...
Это было последней каплей. Она вернулась в холодную, темную контору, захлопнула за собой ту самую дверь на шаткой петле, прислонилась к промерзлому кирпичу и сползла на пол. Рыданий не было — только тихие, сухие, бесконечные слезы, которые текли сами по себе, размывая грязь на лице и оставляя соленые дорожки на губах. Она чувствовала себя абсолютно ненужной, лишней песчинкой в этой новой, жестокой реальности. Никто не ждал. Никто не искал. Ее навыки дизайнера интерьеров, ее умение создавать красоту не стоили здесь ровным счетом ничего. Нужны были сильные руки, знание земли, умение колоть дрова, охотиться, чинить. Всего этого у нее не было.
Выплакавшись, она встала, утерла лицо рукавом. Пошла к своей пиле. Механические, знакомые до боли движения: надеть перчатки (порванные на пальцах), взять сухое, тонкое полено, зажать его, пилить. Ритмичный скрежет стал медитацией. Хворост, тонкие ветки — для растопки. Потом более толстые сучья. Она пилила, пока руки не онемели от вибрации, а в груди не утихла дрожь от отчаяния.
Затопила печь. Огонь разгорался медленно, лениво, но вскоре жаркое пламя стало пожирать ее труд, отдавая драгоценное тепло. Она поставила на плиту кастрюльку с последней горстью пшена и двумя крошечными картофелинами, найденными накануне на заброшенном огороде — они были полузамерзшие, сладковатые, но это была еда. Сварила жидкую похлебку. Съела медленно, растягивая каждую ложку, чувствуя, как тепло расходится по телу, оттаивая даже не столько конечности, сколько душу.
Перед сном она, как делала это последние вечера, провела небольшой ритуал. Осмотрела свои запасы, разложенные на старом столе: пять банок тушенки (неприкосновенный запас на самый черный день), полпачки соли в завязанном пакете (сокровище), немного круп в пластиковых бутылках, чтобы мыши не добрались.
Она забралась в спальник, к теплой спине собаки. Кошка устроилась у нее на груди, мурлыча тихим, утробным мурлыканьем. За стеной печь потрескивала, отбрасывая на кирпичную кладку дрожащие оранжевые блики. Вера лежала и слушала. Слушала тишину, которая уже не казалась такой враждебной. Это была тишина ее крепости. Ее убежища.
Апокалипсис, чьи последствия она слышала сегодня в разговорах, был везде. Он был в затопленных городах, в разбитых дорогах, в брошенных машинах, ржавеющих под снегом. Он был в молчании эфира, где раньше жили голоса и музыка. Он был в пустых глазницах разграбленных магазинов и в страхе в глазах тех, кто еще остался жив. Он был в болезнях, расползающихся из-за разрушенной инфраструктуры. Он был в том, что привычный мир закончился в одну ночь, а новый был диким, холодным и беспощадным. И выживать в нем приходилось по законам, которые она еще только начинала понимать — законам силы, упорства и тихой, невидной посторонним воли.