буду рад лайкам, подпискам и вашим комментариям🙏🏻
Ясный солнечный день уже близился к концу. Миллионы благодетельных лучей, щедро рассылаемых солнцем, блестели и отражались в тысячах окон, в голубых волнах Босфора и Золотого Рога, придавая последнему золотистый отблеск. Природа ликовала, а между тем в Константинополе происходило что-то особенное, мрачное. Что-то грустное носилось в воздухе…
1821 год был несчастен для православных подданных турецкого султана Махмуда II (правил в 1808–1839 гг.). Вот уже несколько дней по его приказу продолжались казни и насилия над бедными греками.
Угнетённые непосильными поборами, грабежами и насилием, в течение четырёх веков, греки не выдержали и восстали, чтобы сбросить с себя иго притеснителей. Нашёлся и борец за Родину. Молодой герой Александр Ипсиланти заставил затрепетать самого Махмуда II, окружённого янычарами в его роскошном дворце. Долго терпимые мучения заставили в свою очередь и греков мучить ненавистных им мусульман.
Наступил вечер. Христиане могли вздохнуть свободно. Уставшие за день янычары, в погоне за грабежом и насилием, прекратили свою резню и удалились по домам, дабы похвастаться добычей. На смену им явилась чернь – грабить трупы поверженных православных христиан.
В Фанаре (подворье константинопольского патриарха), расположенном на берегу Золотого Рога, в своей душной келье патриарх Григорий V усердно молился, взывая к Господу: «Да ниспошлёт Он свою милость и прекратит мучения своего народа». Тяжело было патриарху видеть горе и скорбь единоверцев, ещё тяжелее было осознавать невозможность помочь им чем-либо. Готов был принять мучения патриарх, лишь бы прекратить изуверства янычар.
Грустно патриарху, и молится он в своей унылой келье. Вспоминалась ему его молодость, учение, известность, полученная научными работами, поступление в монашество и, наконец, первый выбор на высокий пост патриаршества. С детства любил он свою родину – Пелопоннес. И с тех пор любил он и своих единоверцев, мучимых и гонимых. Сделавшись патриархом, он хотел облегчить их участь, но султан грозно сказал ему:
– Сиди на своём месте и не суйся не в свои дела!
Тяжело патриарху, и ещё усерднее он стал молиться. Не удержался он на патриаршем престоле и попал в немилость всемогущего повелителя правоверных, но через некоторое время его снова избрали патриархом, после продолжительного заключения на одном из островов архипелага. Встретил он тогда будущего освободителя Греции, молодого Александра Ипсиланти, и, как будто под наитием высшей силы, благословил юношу, предсказывая ему блестящую будущность.
Третий раз был избран Григорий V на патриарший пост, но положение его стало шатким: уже не ссылкой ему грозила любовь к угнетённым, а смертью. Но вот он встал с колен, бросив последний взгляд на скорбный лик Спасителя, озарённый едва мерцающим светом лампады, и вышел в другие покои. Там его ожидали его друзья, собравшиеся под впечатлением ужаса, посоветоваться со своим владыкой. Здесь были три митрополита и два священника. Все – любимцы патриарха. Пришли и некоторые из знатных греков, знаменитых и древностью рода, и богатством. Пришёл и бедняк Колопотраки, большой патриот, не боявшийся суровых янычар. Его фанатики почему-то не трогали.
Когда Григорий вышел к ним, все встали и подошли за благословением.
- Что делать, святый отче? – начал старший из гостей Коста Скуфанди. – Так жить нельзя, – горько жаловался он. – Сегодня казнили моего брата. Они уже стали добираться до знати. Вон убили Александра Гипатроса, а сколько бедняков гибнет от изуверства фанатиков – и не перечесть…
- Мы живём и не знаем, вернёмся ли живыми домой, – произнёс старик Ксантос. – Надо что-нибудь предпринять.
- Получили ли вы, владыка, какие-либо известия от Александра Ипсиланти? – спросил Эфесский митрополит.
- Да! – ответил Григорий. – С большим трудом мне его принёс посланец благородного героя. Но оно не заключает слишком важных известий. Продолжаются всё те же зверства фанатиков. Целые сёла вырезаются ими. В провинциях, не охваченных огнём восстания, по-прежнему грабят и насильничают. Впрочем, Александр сообщает, что ему удалось в одной из битв уничтожить орду башибузуков. Большинство провинций восстаёт, надеясь скинуть с себя вековое рабство.
- Тяжёлые пришли времена. Ни мольбы, ни слёзы обиженных и насилуемых, ни плач детей не останавливают мучителей. И это по повелению султана, поставившего, в угоду опьянённым кровью фанатикам, великим визирем злодея Али-Бендерли-пашу.
- Александр жалуется, – проговорил патриарх, – на то, что у него нет денег вести восстание, и наша обязанность, чада мои, помочь ему. Вы люди богатые, пожертвуйте вашим золотом, которое всё равно достанется янычарам, не принеся плодов.
- Всё, всё отдадим, святой отец! – закричали в экстазе присутствующие. – На что нам золото, когда льётся кровь наших братьев и родных? На что нам богатство, когда мы не знаем, можем ли владеть своей жизнью, завися от воли султанов и злодеев-янычар? Мы соберём и принесём тебе, владыка, золото, возьми на себя доставить его благородному герою. Мы сами бы пошли биться за Родину, да ты знаешь, что повелением султана запрещено христианам покидать Константинополь.
- Ты сходишь, Колопотраки, - сказал патриарх, - с моим письмом к Георгиадису и пригласишь его ко мне. Вот тебе письмо. Я надеюсь, что с Божьей помощью мы его доставим через Георгиадиса. Он верный и бывалый человек, - заключил патриарх, благословляя и отпуская присутствующих.
Получив письмо, Колопотраки, выслушавший всё, что говорилось на собрании, отправился, оглядываясь по сторонам, к красивому дворцу великого визиря. Давно уже Колопотраки сделался шпионом. Прикидываясь горячим патриотом, он имел возможность всюду бывать и доносить гордому Али-Бендерли-паше всё, что говорилось и делалось в греческих кружках.
Великолепный дворец любимца султана был ярко освещён. У ворот его толпилось множество стражников и янычар. Во дворце шло совещание. Множество визирей и пашей сидело в громадном фандрике (приёмной визиря), попивая ароматный кофе и куря наргиле (прообраз кальяна). Шло совещание о мерах для подавления восстания. Суровый хозяин предлагал крутые меры, чтобы образумить гяуров (то есть неверных в лице мусульман), пожелавших выскользнуть из-под грозной пяты могучего повелителя османов. Почти все гости соглашались с мнением Али-Бендерли, только Галлет-бей, бывший великий визирь, старался что-либо сказать в пользу греков. Добряк Галлет-бей и слетел со своего поста за хорошее к ним отношение. В греках он видел таких же людей и таких же равноправных подданных султана, как и турок.
- Молчи! – сурово остановил его Риза-бей, морской министр, - если бы я не знал, что ты правоверный, то я мог думать о тебе, как о гяуре.
- Но за что мучить их? Ведь мы сами довели их до того, что они озлобились и восстали против нас, - пробовал защищаться Галлет-бей, но ему не давали говорить.
В это время к великому визирю вошёл адъютант и доложил, что пришёл шпион и желает что-то доложить.
- А!.. Ввести его сюда, - приказал паша. Вошёл Колопотраки и, изгибаясь чуть не до земли, подошёл к Али-Бендерли.
Шпион поклонился.
- Ну что скажешь, собака? - вместо приветствия обратился к нему великий визирь.
Колопотраки рассказал ему о том, что патриарх содействует восстанию, подговаривая богатых греков пожертвовать состояние на пользу Родине, и передал паше письмо патриарха.
- Известие хорошее!.. Вот, возьми себе, - с этими словами визирь бросил Колопотраки кошелёк золота, - а теперь убирайся, да хорошенько служи. – Я поеду во дворец к повелителю, - обратился паша к гостям, - надеюсь, что вы подождёте меня. Али-Бендерли уехал. Никто и не заметил, что вслед за Колопотраки вышел и Галлет-бей. Благородного пашу возмутило бессердечие злодея, предававшего своих на смерть. Быстро догнав Колопотраки, он пошёл за ним следом. В одном из глухих переулков, где жил Колопотраки, Галлет-бей, ускорив шаги, остановил шпиона и всадил в него свой кинжал. Колопотраки упал, истекая кровью.
Теперь ты не будешь предавать своих, – спокойно произнёс Галлет-бей, вынимая и вытирая свой кинжал. Подождав некоторое время и удостоверившись, что предатель мёртв, он отправился обратно во дворец визиря.
Обедня в Фанаре подходила к концу. Служивший её патриарх Григорий V готовился к принятию Святых Таинств. Немногочисленная кучка присутствующих, трепещущая за жизнь, в горьких слезах молилась, прося Бога умилостивить сердце султана.
Вдруг среди благоговейной молитвенной тишины, где-то за стенами здания, раздался грозный шум, всё более и более повышаясь, и в церковь ворвалась, предводительствуемая офицером, толпа янычар, грозно размахивая оружием.
– Где патриарх? Нам нужен патриарх! – раздались их возбуждённые крики.
Бледный, но спокойный патриарх вышел из царских врат, вынося Святые Тайны. Спокойствие его поразило даже злодеев, как будто устыдившихся посягнуть на владыку. Не дав окончить обедню, при воплях обезумевшего народа, патриарха поволокли в синод, на суд по повелению султана.
Православные горько рыдали, видя в этом потерю единственной надежды на защиту. Громадная толпа народа наполняла двор. Здесь были и православные, недоумевающие и растерянные, и турки, и янычары.
В синоде собралась церковная и светская власть. Несчастного патриарха и его друзей, уже ранее пойманных, начали судить. Григорию не давали отвечать на вводимые против него обвинения. Ему оставалось только с кротостью смотреть в глаза своим мучителям.
Али-Бендерли председательствовал на суде. Запуганные судьи не смели заступиться за патриарха. Приговор был заранее произнесён султаном.
– Ты изменял интересам нашего повелителя, – сказал Григорию Али-Бендерли, – и объявляешься низложенным с патриаршего престола. За твою же измену ты приговариваешься к смерти. Возьмите его, – сказал он янычарам, – пусть знают все, как велико могущество султана и как он карает преступивших его волю.
– Смерть, смерть гяурам! – раздался в синоде крик разъярённых фанатиков и, подхваченный со двора, заставил затрепетать стены синода.
Патриарха, в облачении, как его взяли из церкви, оскорбляя и побивая, потащили к побережью, где уже была приготовлена верёвка для повешения.
Набежавшая туча закрыла солнце, чтобы оградить его от происходящего на земле злодейства.
– Господи, в руки твои предаю дух мой, – были последние слова патриарха-мученика…
Больше ему не дали говорить, и под мрачными сводами здания повисло бездыханное тело Григория V. Много в эти дни было совершено убийств и казней. Как будто фанатики желали в крови задушить укоры совести за совершённое злодейство.
Тело патриарха, поруганное евреями, было брошено в Босфор, но единоверцы выловили его и доставили в Одессу, откуда через несколько лет благодарные сородичи вывезли прах патриарха в Афины. Память о нём и теперь жива в сердцах истинно верующих греков.
А. Павловский, «Русский паломник», 1901 г.