Заслуженный артист России Николай Бекасов родился в 1945 г. в рязанской деревне. Его главный профессиональный поворот случился, когда из Ростова-на-Дону он отправился в Магадан. В интервью Николай Михайлович рассказывает о том, как формировался его характер, о выборе пути и почему северный город стал для него не только домом, но и настоящей театральной школой.
— Николай Михайлович, где вы родились?
— Родился я 1 января 1945 года, в глухой деревне Секирино, Рязанская область, Скопинский район. Шла ещё война. Но уже в конце октября, перед праздниками седьмого ноября, умирает моя мама. Ей было всего 22 года. Мне — восемь с половиной месяцев. Я остаюсь сиротой. Растили меня бабушки. Низко им кланяюсь: две мужественные женщины, которые повидали столько горя, и при этом взяли на руки ещё и меня, грудного.
— Как изменилась ваша жизнь?
— В той деревне я рос, пока отец не женился второй раз и не привёл мне мачеху. Мне тогда было примерно пять лет, но я отлично помню ту свадьбу: я стою на лавке, ко мне подходит молодая, красивая женщина. Губы накрасила — чудо для деревенского глаза. Одетая по-городскому, а не в рязанскую паневу. И даёт мне огромное яблоко — в две мои руки едва помещалось. Такого я в голодной деревне никогда не видел.
Но вот ко мне подходят женщины и начинают наставлять: "Это твоя новая мама, зови её мамой". А я её не знаю. И у меня была другая мама — та, к которой я попал грудничком, когда отец отправил меня к своей невестке. Её я звал мамой, я к ней привык.
Этот период — очень тяжёлый. Меня буквально отучали называть одну женщину мамой, чтобы начать так называть другую.
— Как складывались отношения с вашей второй "мамой"?
— Долго я не мог её ни мамой назвать, ни тётей Марусей. Хотя она меня подняла, когда я был грудной, когда родила своего сына — моего двоюродного брата Толика, который сейчас живёт в Крыму, — остатки молока сцеживала и заставляли меня пить из помятой алюминиевой кружечки. Меня вообще "спасали" всей деревней: женщины рассказывали, что приносили мне своё молоко, выхаживали, чтобы я не умер. Рос я в деревне как Маугли — в основном на улице. Друзей было всего двое: Иван Жевалкин и Анатолий Тишкин. Дети умирали тогда часто — каждый месяц по улице несли маленькие гробики. Время было голодное, война.
— Когда вы переехали к отцу?
— Когда подрос, отец забрал меня в поселок городского типа — начиналась школа. Привыкать было трудно: я плакал годами, так тосковал по бабушкам. У них — соломенные подушки, соломенный матрас, рваное ватное одеяло, кровати нет. На полу спали. А у мачехи — чистота хрустальная, крахмальные белые салфеточки на этажерке. Она работала старшей медсестрой в стоматологии. Мне казалось, что я попал в роскошь, но сердце болело по бабушкам, а к строгой мачехе долго привыкнуть не мог.
— Как проходило ваше школьное детство?
— В первый класс я пошёл в маленькую, убогую, холодную одноэтажную школу. Мы писали в зимней одежде, почти в рукавицах. На перемене — борьба за место у тёплой печки. Но через пару лет нам построили новую школу — Скопинская средняя школа №3. Двухэтажная, розовая, со всеми удобствами — роскошь на те времена. Там я учился до 10 класса.
— Почему вы не пошли в 11-й класс?
— Каникулы. Я лежу, гляжу в потолок, тоска жуткая. В 11-й класс идти не хочу. Мечтаю поступить в театральный вуз — тайная мечта. Рассказал только одному другу — Юрию Мещанинову, отличнику, с которым сидели за одной партой. Помню, был урок литературы: учительница зачитывает сочинения. И вдруг читает сочинение Юры — про меня. Он описывает мою внешность, а потом — как в будущем видит меня актёром, во фраке, на сцене… Я до сих пор помню эти строки.
— Как вы решили поступить в театр?
— Однажды в городке повесили афишу: "Набор в театральное училище". Я не знал. Утром друг Алексей Вилков врывается:
"Колька, вставай! Я уже прослушался, меня берут! Бегом!"
А у меня уже были заготовки: стихи, проза — я готовился к ГИТИСу. Мечтал именно о ГИТИСе, собирал открытки артистов-выпускников.
Пришёл я на прослушивание. Преподаватель — седой, представительный, как Станиславский. Пётр Титович Кривуляк. Я был в восторге.
Я прочитал, спел, он дал этюд: представить весенний заливной луг. А я — сельский парень — сразу почувствовал и сделал всё естественно.
Он поставил мне пятёрки.
Я прибежал домой: "Всё! Я ухожу из школы!"
Школа не хотела отпускать, был бой. Но мачеха настояла: "Какое право имеют держать? Пусть идёт!"
И меня отпустили. Класс проводил меня до самолётика — летели на кукурузнике до Рязани.
— Николай Михайлович, расскажите, с чего начался ваш путь в театр?
— Моим первым большим разочарованием было то, что я поступил вовсе не в театральное училище, как мечтал, а в культпросветучилище. Тогда в народе шутили: "учение — свет, а неученье — культпросвет". Представляете, какое разочарование? Возвращаться домой стыдно — меня так красиво провожали, все уверены, что я учусь на артиста, а выпускают там, по сути, клубных работников. Но раз уж поступил, деваться было некуда.
В училище, правда, был сильный набор факультетов: музыкальный — народных инструментов, хоровой и театральный — "режиссёр театральных постановок и массовых действий".
Но тоска не проходила. А годы шли, а я всё мечтал о ГИТИСе. Аттестата у меня не было — я сбежал из школы, не доучился год. Пришлось идти в дальнюю вечернюю школу сельской рабочей молодежи. Там я получил хороший аттестат зрелости, сдал экзамены — и в тот же год поехал в ГИТИС.
— То есть даже в культпросветучилище вы продолжали готовиться к театральной карьере?
— Конечно. Я времени зря не терял — меня там буквально "пахали". Заметили мой голос, стали заниматься со мной баянисты, пианисты. И понеслось: конкурсы, смотры, вплоть до всероссийского смотра сельской художественной самодеятельности.
Меня даже зафрахтовали как солиста хора. Мы пели акапельно две песни, и я солировал — "Вечерний звон" и "Однозвучно гремит колокольчик". С этим хором прошли конкурс в Рязани, потом — зональный смотр в Самаре (тогда — Куйбышев). В жюри сидел композитор, народный артист СССР Анатолий Новиков, и он меня заметил, сказал добрые слова, даже в эфире упоминал. Я получил диплом первой степени. Для меня это было неожиданно: я просто радовался возможности участвовать.
— В то время рядом с вами были наставники?
— Да, в Шацке мне невероятно повезло встретить добрых и талантливых людей. Баянисты, пианисты — все со мной занимались. А главное — моя наставница по художественному слову, Зинаида Васильевна Пустошкина. Благодарен ей безгранично. Она всё время повторяла: "Ты должен поступить".
Уже перед самым отъездом в Москву она уговорила меня показать материалы одному мастеру художественного слова из Казани, что приехал на гастроли. Это был выпускник ГИТИСа, ученик тех самых знаменитых чтецов, которые без конца звучали по радио в то время. Я прочитал ему стихи Есенина во дворе училища — весна, вишня цветёт, яблони… Красота. Он сказал: "По-моему, вы должны поступить. Вас в ГИТИС возьмут". Ну как тут не окрылиться?
— И вы поехали в Москву?
— Да. Собрал документы и поехал в ГИТИС. Мечта была — драматическое отделение. Но Зинаида Васильевна сказала: "Коль, ты же поёшь. У тебя диплом, данные. Иди на отделение актёров музыкальной комедии. Там и вокал, и танец, и возможностей больше".
Я сомневался: "Там же оперу надо петь!" Но рядом оказался ещё один человек из Казани — Валерий Михайлович Хархардин, преподаватель вокала. Он сказал:
"Никаких арий. Споёшь две песни — русскую “Ах, ты, душечка” и итальянскую “O mio sole”. Не форсируй — пой как поёшь".
И мы подготовили эти две вещи.
Я подал документы на отделение музыкальной комедии. Хотя понятия не имел, что такое оперетта — я её в жизни не видел.
— Помните первую консультацию?
— Как сейчас. Весна, двери распахнуты, в аудитории сидит потрясающе красивая женщина — Вера Григорьевна Панебратцева. Тогда я ещё не знал её имени. Рядом концертмейстер.
Захожу, представляюсь.
"Что будете петь?" — спрашивает.
Я начинаю, красный как рак от волнения. Она говорит:
"Почему вы такой красный?"
Я: "Волнуюсь".
Она: "Все волнуются".
Прослушала две песни, сказала:
"Спасибо. Приходите на первый тур. Ни мороженого, ни острого, ни горячего. Выспитесь. Голос должен быть в форме". Потом она стала моим педагогом по вокалу на первом курсе. Консультации были фильтром — не всех допускали до первого тура.
— Как прошёл первый тур?
— Ох… Он запомнился. Конкурс был огромный: два выпуска — упразднённый 10-й класс и 11-й. Жуткий конкурс.
Я пел русскую народную, всё шло нормально. И в нужном месте я взял фермату и долго держал — хотел показать дыхание. Это было не музыкально, а демонстрация.
И вдруг — хлопок на верхней ноте. Я обрываюсь.
Павел Михайлович Пантрягин, наш завкафедрой вокала, человек резкий, говорит громко:
"Где вас так учили петь?"
Я: "В самодеятельности".
Комиссия под стол легла от смеха.
Он:
"Что будете ещё петь?"
Я спел "O mio sole".
Пантрягин спрашивает:
"Где учили итальянский?"
А я, как Фрося Бурлакова:
"С пластинки. Робертино Лоретти".
Ну и дальше:
"Что будете читать?" — "Есть проза, стихи, басня".
"Читайте басню".
И я начал Михалкова.
— Вас ещё и танцевать попросили?
— Да! "Вальс умеете?" — спрашивают. Я говорю: "Умею". И начинаю кружиться. "Почему спиной к нам начинаете танец?" А я объяснил, что раньше кавалер делал шаг назад, чтобы не наступить даме на платье. Логично же! Вроде приняли.
За кулисами абитура шептала: "Чувак, тебя возьмут". А я — со слезами на глазах.
— А что было потом?
— Вечером вывесили списки — я прошёл на второй тур. Но переживания на этом не закончились. На следующий день я по привычке пришёл на консультацию — думал, что после тура она будет. В аудитории сидит Пантрягин с полной дамой. Я робко спрашиваю: "Сегодня консультация?" Он: "Становись. Пой". Я говорю: "Я не готов, я устал". А он: "Пой, что вчера пел". Я спел — они пошептались. Женщина ушла. И тут Пантрягин спросил: "Почему вы хотите в ГИТИС?" Я объясняю, что мечта. А он говорит: "Идите в институт имени Гнесиных. Вас там будут ждать. Вот эта дама — завкафедрой". Оказалось, она хотела забрать меня к себе в качестве студента. Шикарный вуз — но я-то не хотел быть певцом. Меня тянуло в драму. Тянет до сих пор.
— Но тогда вы уже познакомились с жанром оперетты?
— Да, и впечатление было жуткое. На консультации ко мне подошли двое молодых артистов Свердловского театра оперетты — лучшего театра оперетты СССР. Они сказали: "Тебя возьмут — приходи завтра на наш спектакль. Вот контрамарка".
Я пришёл — и охватил ужас. Они говорят, потом поют, потом танцуют, потом снова говорят… А где правда? Я не понимал жанра. Сидел в тоске и думал: куда я поступаю?
— Каким были ваши студенческие годы?
— Учёба была голодная, но счастливая. Пять лет я ходил в ГИТИС как на праздник. Меня взял на курс Иосиф Матвеевич Рапопорт — актёр Вахтанговского театра, потрясающий педагог. Он требовал абсолютной искренности, не пропускал ни малейшей фальши.
Но спустя два года он умер. Он хотел пригласить к нам Юрия Яковлева — Как бы старшего педагога, — но тот отказался из-за занятости. Вместе с Рапопортом нас вёл Анхел Гутьеррес — испанец, один из детей, вывезенных в СССР от фашистов. Замечательный человек.
Позже наш курс взял под своё крыло Борис Покровский — легендарный режиссёр. Он работал с нами как с профессиональным театром. Дисциплина была железная: опоздал — не допускаешься.
— Какие спектакли вы ставили в ГИТИСе?
— Покровский поставил нам два дипломных спектакля: "Девичий переполох" (18+) и оперетту Хренникова "Любовью за любовь" (18+) . Но главной его целью была опера Шостаковича "Нос"(18+). И он ставил её на нас — мы были его "подопытными". Позднее "Нос" вышел уже в его Камерном театре.
Некоторых моих однокурсников он оставил работать у себя. И мне говорил: "Сделай фиктивный брак, получи прописку — возьму в театр". Но судьба повернула иначе.
— Какими были ваши первые студенческие работы?
— Закончили мы тогда дипломные спектакли, и на мою долю пришёлся очень хороший успех. В музыкальной комедии "Девичий переполох" (18+) я сыграл главную партию Юрия Токмакова — и пел, и играл. А в спектакле по Хренникову "Любовью за любовь" (18+) Борис Александрович поручил мне сверхгротесковую, возрастную роль — глубокого-преглубокого старика. Я был в отчаянии: боялся, не понимал, как это делать. Может, он так нас воспитывал, а может, действительно видел что-то.
— Помните какие-то яркие эпизоды с репетиций?
— Да, конечно. На репетиции "Девичьего переполоха" (18+) Борис Покровский объясняет сцену: вот здесь, мол, Токмаков безумно любит Ксению, шагает по облакам, поёт — под ногами не земля, а облака. "Придумай мне пластику", — говорит. А ария при этом сложная. Я начал выполнять, и вдруг слышу: Борис Александрович кричит из зала моим однокурсникам: "Запомните! Эту мизансцену я называю именем Бекасова!"
То ли он увидел моё волнение, то ли действительно что-то получилось — и с телом, и с голосом. Меня этот комплимент ошпарил. От него!
— А как шла работа над ролью старика у Хренникова?
— Роль — характерная, сложная. Я мучился, не понимал, откуда её "вести". И вот только-только приступили к репетициям, а я пришёл — в новом классическом костюмчике из дакрона, только купил, сидел на мне, как сшитый. И Борис Александрович даёт задачу: "Вот тут твой кисель должен упасть и завалиться на спину". И я, не раздумывая, падаю на грязную пыльную сцену в новом костюме. Он опять: "Вот! Бекасову даже новый костюм не жалко!"
Дальше он сказал: "Представь, что этому старику 250 лет. Он мечтает только о пенсии, только бы дожить. И ужасно всего боится. Он — стражник. Придумай речь, как он разговаривает". А потом добавил: "Там у тебя будут белые чулки — вот такие, в обтяжку". В дипломном спектакле у меня в этих чулках было всё, что можно вообразить.
Мы долго работали. И когда состоялась премьера — был грандиозный успех. Зал гомерически хохотал. Даже Покровский на репетициях порой не выдерживал и смеялся.
— После такого успеха, наверное, появились предложения?
— Да. Этот дипломный спектакль шёл долго, пока нам не выдали дипломы. И тут на меня словно обрушились приглашения от режиссёров. Ленинград, Свердловск (нынешний Екатеринбург), Йошкар-Ола, Саратов, Краснодар — почти пять театров. До этого я переживал: возьмут ли куда? А тут — две удачные работы и сразу столько предложений.
На распределении комиссия спрашивает: "Что выбираете?" Я растерялся. В Ленинграде меня ждали — оставалось дождаться бумаги. Уставшая дама в комиссии говорит: "Ну чего он тянет? Все приглашения хорошие. Пусть выбирает". А я вдруг: "Давайте Краснодар". Хотел увидеть Чёрное море, тепло, виноград. И поехал работать в Краснодар.
— Как вас приняли в Краснодарском театре?
— Очень радушно. После успешного дебюта дали холостяцкое жильё — комнатку в новой двухкомнатной квартире рядом с театром. Успел съездить с театром в Астрахань, Саратов, а напоследок — в Сочи. Для театра Сочи был традиционной гастрольной базой.
Вернулся из Сочи — а в комнате у меня чемодан и повестка в армию. Дирекция пыталась меня освободить, но военкомат отказал: возраст, отсрочек больше нельзя. Сказали: "Мы можем направить его в Северокавказский краснознамённый ансамбль песни и пляски в Ростов-на-Дону. Чтобы не потерял профессию".
— И вы поехали?
— Да, поехал служить на год как человек с высшим образованием. Город чужой, родных нет. От нечего делать однажды увидел объявление и пошёл, ради спортивного интереса, прослушаться в Ростовский театр оперетты. Они сразу ухватились: "Мы тебе и дембель раньше сделаем". Там работала моя однокурсница — тоже уговаривала. Это, как оказалось, была моя роковая ошибка. Меня ждали в Краснодаре, я им понравился, у меня там состоялся успешный дебют… В ансамбле мне тоже предложили остаться в качестве солиста–вокалиста. А в Ростове коллектив был тяжёлый: сплетни, зависть, очень плохой климат. Я — наивный, как Петя Ростов: "За что? Я же вас всех люблю". Но, несмотря на это, сыграл несколько хороших ролей: Петрика-одессита в спектакле о революции, работу хвалили московские критики; потом была "Цыганская любовь"(18+) , "Свадьба в малиновке" (18+) …
Но когда главного режиссёра, который меня позвал, уволили, его "фаворитов" стали выживать. Мне было очень некомфортно. Работы мало, репертуар не растёт. Я в отчаянии уволился — возвращаться в Краснодар было стыдно.
— Как же вы попали из Ростова в Магадан?
— Это был почти случай. Мы поехали с ростовским театром на выездной спектакль "На рассвете"(18+) в Таганрог. После спектакля ко мне подошла актриса Тамара Фёдоровна Сматрина, жена бывшего главного режиссёра. Говорит: "Коля, к тебе один мужчина интересуется. Только он просил никому не говорить. Кажется, хочет пригласить тебя в театр". Я подошёл. Это оказался режиссёр Магаданского драматического театра Владимир Яковлевич Левиновский. Он поговорил со мной, уговорил, мы подписали бумаги. И 26 октября 1973 года я оказался в Магадане.
— Помните свои первые впечатления от города?
— Очень хорошо помню. Первая дорога на работу — от дома "Восход". Земля скована, ни снежинки, морозы. Птиц нет — ни голубей, ни воробьёв. Климат другой: дули южаки — тёплый, но ураганный ветер, срывал шапки и поднимал пыль. Я приехал в лёгком болоньевом пальто, привыкшему к мягкому ростовскому климату — было тяжело. Но главное — я пошёл в театр, увидел первые спектакли — и был приятно удивлён. Особенно драматические артисты: Анатолий Алексеевич Губский, Алексей Иванович Тюрин, Галина Павловна Пологонкина, Галина Гавриловна Тюрина… Я тогда ещё только узнавал фамилии, но сразу понял: уровень высокий.
И в оперетте было на что посмотреть. Я подумал: "Не такое уж это страшное место. Я попал не туда, куда боялся, а в хороший театр".
А потом меня подкупили сами магаданцы: простые, родные, добрые. После ростовской черствости — как будто родня вокруг. В театре то же самое.
— Начиналось всё непросто?
— Ролей не дают, жилья нет. Я полубомж: спать негде, ночую в вонючей гримёрной, которую никогда не проветривали, всё заклеено от холода. Санитарные условия отвратительные. Это были настоящие хождения по мукам.
Наступила весна 1974 года. Оперетта собиралась на большие гастроли — Владивосток, Находка, Петропавловск-Камчатский. Я думал: может, поеду с ними, дадут какое-то гнёздышко, отосплюсь. В репертуаре я не был занят.
— Но всё повернулось иначе?
— Да. Подходит ко мне молодой человек — постановщик из Ленинграда Николай Викторович Коробов. Он приехал ставить драму "Старший сын". Очень робко предложил мне роль Васеньки, младшего сына Сарафанова. Роль небольшая, но интересная. Я, конечно, согласился — я без работы! Мы начали репетировать. Коллектив сложился прекрасный, всё родилось на одном дыхании. Мы были честны, не фальшивили, забывали, что мы на сцене. Спектакль вышел и стал кассовым. Моим сценическим отцом был Анатолий Алексеевич Губский — я обожал играть с ним.
Спектакль прогремел на весь город, и я словно проснулся — меня заметили.
И тут подходит ко мне Ким Сыцко из драмы и говорит:
"Коля, ты всё равно не в репертуаре. А я никогда не был в тёплых краях. Давай я поеду в гастроли вместо тебя. А тебе замену никак не найдут: "Старший сын" отправляют на Чукотку…"
Я дал согласие, и мы отправились с гастролями на Чукотку со спектаклем "Старший сын". Это были мои первые гастроли с Магаданским театром — и куда? На Чукотку! К тому же мы дополнительно везли сказку, в которой я тоже принимал участие. Это было невероятно! Мы объездили почти всю Чукотку. Я ездил туда на гастроли и позже, но эти первые были особенно необыкновенными.
Мы побывали в Уэлене, Шмидте, Певеке, Анадыре и на Угольных Копях. Если посмотреть на карту, станет понятно, насколько это были самые отдалённые уголки. Рейсы задерживались, иногда мы не были уверены, улетим ли вообще. Но несмотря на трудности, мы работали с большим успехом. "Старший сын" просили сыграть снова и снова. А люди там… их невозможно описать словами — это настоящие ангелы. Чукотка словно другая планета после того, с чем я сталкивался до Магадана. Двери не закрывались на замок: "Кушай, угощайся!" — так встречали нас.
Гастроли были изумительные. Николай Викторович Коробов, сам из Петербурга, был одержим съемкой: учитель с кинокамерой, он старался запечатлеть всё, не брезгуя никакими маршрутами. Мы передвигались и на катерах, и на больших судах. Были и концерты, например в Анадыре при открытии Дома пионеров — большое событие. Там я уже работал в "Золушке". В общем, гастроли прошли шикарно, хотя было очень тяжело. Жили, где придется, давали что могли, лишь бы мы не замерзли, но внимания уделяли нам огромное количество.
— Застали местный быт?
— Мы видели, как разделывают китов, как охотятся чукчи, наблюдали за их жизнью, за женщинами и детьми. Есть о чём рассказать: там даже собаки удивительные. Потом мне ещё не раз приходилось ездить по Чукотке, но это уже не то.
Интересно, что когда я учился в ГИТИСе, на второй курс ко мне приехал друг из физтеха — Володя, мой земляк, с которым мы вместе учились и в школе, и в Москве, только он в МФТИ. На каникулах мы ездили в родной Скопин. Тогда были популярны песни о целине, и мы мечтали летом заработать на стройотрядах. Володя пригласил меня в строительный отряд в Горный Алтай — и мы поехали. Это было одно из лучших мгновений моей юности. После первого опыта я думал: "Больше ни ногой!"
Но через год звонит наш бригадир по первому алтайскому стройотрядку — и приглашает поехать в Шмидт, на Чукотку. Шмидт был перевалочным пунктом, а дальше на маленьких самолётах — кукурузниках — нас доставляли прямо в тундру, где был только один барак. Но о нас заботились: питание, ночлег, быт — всё было продумано. Мы строили теплотрассу, общаги, кузнечный цех, работали тяжело. На карте появился пос. Полярный.
На третий стройотряд мы уже ехали подготовленными. Первый раз было тяжело, потому что многие не знали строительных профессий. Затем нас снова позвали, и мы поехали в Якутию строить коровники и доильные площадки.
– А что запомнилось на обратном пути в Москву?
– Когда мы возвращались через Магадан, делали привал на маленьком аэродроме, не доезжая до основного. Долго ждали самолёт, и ребята стали играть с сувенирами, которые привезли с Чукотки. А мне делать было нечего, и я вышел прогуляться. Осенний пейзаж был убогий: покосившиеся лачуги, оградки, пасмурная погода… Я подумал: "Боже мой, и люди здесь живут. Не дай бог мне такое". Этот момент особенно запомнился как зигзаг удачи — потом через Краснодар я уже оказался в Магадане.
– Как складывалась ваша жизнь и работа в Магадане?
– Жил и работал я там. "Старший сын"(18+) , где я дебютировал в драме, сразу сделал меня любимцем публики — и молодых, и пожилых зрителей. Спектакль был родительский, очень трогательный: люди смеялись и плакали. После этого мне стали поручать роли в оперетте. Приехал замечательный режиссёр Лившиц ставить у нас "Чёрную березу" — сложное либретто на военную тему, тогда такие спектакли были особенно востребованы. Мне доверили роль Женьки Мароки, молодого подпольщика, созвучного с Петриком Одесситом. Роль была интересная: за что зацепиться, что прожить искренне и правдоподобно.
– Какой вклад в спектакль внесла постановка и хореография?
– Замечательный балетмейстер Лариса Ивановна Шаульская поставила выразительную пластику, танцы, в том числе цыганский танец, который был очень эмоциональным — зрители плакали. Это была вторая моя удача — "Чёрная берёза" (18+) пошла успешно, и дальше всё развивалось стремительно.
– Были ли трудности во время гастролей?
– Да, сынулька был ещё маленький. Мы на гастролях в Находке: по два, а иногда и по три спектакля в день, ни выходных, ни возможности отдохнуть. Приходилось таскать ребёнка с собой на работу. И тут вдруг объявляют, что я должен играть в "Разводе по-польски" — спектакле, в котором не был занят, пьесу не читал. Нужно было просто "что-то изобразить" на сцене. Я отказывался, но администрация была непреклонна.
– Как вы справлялись с давлением администрации?
– Администрация была самозваной, сам директор не поехал. Они не верили, что я действительно не могу играть. В результате спектакль сорвали, хотели повесить на меня всю неустойку. Начались безграмотные приказы, юридические нарушения. Меня вызвали на производственное собрание, где почти все голосовали за моё увольнение.
– После той истории с "Разводом по-польски" вас всё же не уволили окончательно, верно?
– Да, голосовали единогласно за увольнение. Там был и дирижёр, временно присутствовавший, и некоторые музыканты оркестра. Только один человек встал и сказал: "Да вы думаете, что делать? А спектакль кто будет играть? Он же во всех спектаклях занят". И эта кучка вдруг стушевалась, согласились потерпеть. Я доработал честно эти гастроли, но после этого был, как говорят, лет десять в опале. Я себя вел честно, предупреждал, а они больше заботились о барахолках, доставке джинсов. В опале меня не тарифицировали, и всё профессиональное продвижение шло мимо меня — целых восемь-десять лет. Когда я после гастролей пытался объяснить ситуацию директору, который с нами не ездил, он сказал: "А что, я не должен верить своим партийным товарищам?" Я понял, что мне не верят, и просто вышел из кабинета.
– Вы продолжали получать признание зрителей?
– Да, зритель поддерживал искренне. В Южно-Сахалинске, к примеру, после репетиции я прихожу в номер, а на столе стоят роскошные гладиолусы — поклонница оставила, пока меня не было. В Магадане была ещё трогательнее ситуация: иду мимо бывшей центральной столовой, женщина вручает скромный букет и говорит: "Спасибо за спектакль". Цветов в Магадане почти не было, она сама собрала эти комнатные астры. В Южно-Сахалинске зрители провожали нас до автобуса, и одна женщина принесла подарки для моего маленького сына — книги, шоколад. Это был настоящий шок и радость.
– А гастроли по другим городам?
– Поклонники были в Петропавловске-Камчатском, Южно-Сахалинске, Владивостоке, Находке, Уссурийске, Хабаровске. Везде нас любили, принимали тепло.
– А как складывалась работа в Магаданском театре после этих событий?
– После этого приехали хорошие режиссёры. Юрий Изакнинович Гриншпун, ленинградец, поставил ряд замечательных спектаклей. В один год у нас были отчётные гастроли — должны были поехать в Москву, но он перенёс на Ленинград. Мы повезли "Принцессу цирка"(18+) и "Патетическую сонату" (18+).
– Были ли особенные роли, которые требовали физической подготовки?
– Да, в "Принцессе цирка" (18+) мне пришлось быть очень спортивным. Там эпизод с висением на центральном канате — я постоянно лазил по нему, и мышцы реально выросли. Жена режиссёра, колоратурное сопрано Мирошниченко, тогда подошла и сказала: "Вы не только артист, но ещё и спортсмен".
– Как встретили вас в Ленинграде?
– Гастроли прошли успешно, нас тепло принимали, размещение было комфортным, всё было организовано отлично. Это были действительно приятные и памятные моменты в моей карьере.
– Вы упомянули, что у вас были любимые партнёры на сцене. Можете рассказать о них подробнее?
– Да, партнёры — это особая тема. В драме моим любимым партнёром был Анатолий Алексеевич Губский. Мы вместе играли и в "Хануме", и в других спектаклях. В "Хануме" он был просто замечателен такой живой, яркий. Позже ему присвоили звание заслуженного артиста РСФСР.
В оперетте моим партнёром был Василий Васильевич Пименов, уже заслуженный артист РСФСР, фронтовик. Это человек, который никогда не жаловался, не ныл, всегда улыбался и приходил на работу с чувством счастья. Мы с ним сидели в гримуборной рядом, и он всегда очень хорошо ко мне относился.
– А ваши партнёрши?
– Что касается женщин, у меня было много замечательных партнёрш. Когда я приехал, моё амплуа было "Простак" — комический герой с бурными танцами и куплетной формой пения. Но ещё до выпуска из ГИТИСа Павел Михайлович сказал: "Коленька, ты не только "Простак", но тебе будут доверять и классические вокальные партии".
И правда, в Магадане мне доверяли сложные опереточные роли: "Синяя Борода" (18+) , "Прекрасная Галатея" (18+) , "Великий Микадо" (18+) , "Руссильон, весёлая вдова"(18+) , "Альфред" в "Летучей мыши" (18+) — это были невероятно трудные партии. Голос надо было беречь, каждая репетиция и спектакль были мучительными.
– Кого из партнёрш вы могли бы выделить?
– Моя любимая партнёрша-субретка — Танечка Александрович. Ещё Адриана Акболян из Ленинграда, с которой мы вместе приехали в Магадан, замечательно интеллигентный человек. Команда была сильная: Владимир Барляев, Вил Бурцев, Алла Девятерякова, Катя Мельникова, Алла Тараненко, Нина Тирская.
– А кого вы могли бы выделить среди певцов?
– Первый народный артист Магаданского театра — Виктор Розанов. Я в него влюбился, когда услышал впервые. Его зритель просто обожал. Он прекрасно исполнял лирические теноровые партии, имел консерваторское образование. Потом он уехал в Германию, там и остался. Царство ему небесное. Вил Бурцев, Владимир Барляев.
– Можно сказать, что в Магаданском театре была дружная команда?
– Абсолютно. Все были доброжелательны друг к другу, желали успехов. Никто не гадил, не мешал друг другу. Работать в такой атмосфере было одно удовольствие.
– Зачем, по-вашему, люди ходят в театр?
– Зачем мы идём в кино, на концерт, в музей? В театр — та же история. Вот идёт спектакль. Допустим, мой любимый театр — Мини-Вахтангова, или театр Оперетты. Хотя в оперетту стараешься ходить реже, хоть впереди твоя профессия. Но невозможно пропустить выступление таких артистов, как Татьяна Ивановна Шмыга. Ради таких актёров зритель и приходит в театр.
– Вы упомянули, что был период, когда вы ушли из оперетты и работали в драме. Почему так получилось?
– Да, был такой период. В оперетте стало творчески неинтересно — ни репертуар, ни режиссура меня не вдохновляли. Я попросился в драму. Но там тоже было непросто — всё доставалось с трудом. Это совсем другой жанр. Тем не менее, я сыграл в "Тринадцатый номер" (18+) , "Странная миссис Сэвидж" (18+) , "Вишнёвый сад" (18+) . В драме пришлось поработать, и в сказках тоже.
– Бывали ли трогательные моменты от зрителей во время гастролей?
– Конечно. Однажды на гастролях, кажется, в Великом Новгороде, после спектакля "Вишнёвый сад" (18+) ко мне подошла Белла Седакова и передала презент с видами города и записку. В ней говорилось: "Дирижером можно быть даже невидимого оркестра. Спасибо". Это было так приятно — ради таких моментов и ходят люди в театр. Зритель видит твою работу, ощущает энергетику, и это настоящая награда.
– Что бы вы хотели сказать зрителям Магадана и гостям города?
– Дорогие мои зрители! Приходите в наш театр. Сейчас он стал очень интересным: много талантливой молодёжи, новых спектаклей, мюзиклов, оперетт. Мы работаем для вас. Без вас нас бы не было.
– Что значит жить на Колыме?
– Вопрос многозначительный. Недаром Колыму называют особой планетой. Люди здесь удивительные, несмотря на морозы и суровую природу. Жить на Колыме — это человеческий подвиг, особенно для тех, кто её осваивал. Я видел много романтиков, слушал стихи, рассказы, музыку, созданные здесь. Пример Вадима Алексеевича Козина, его любовь к Магадану, тоже многое говорит о людях Севера. Мужественные, воспитанные — с них можно брать пример. И я всё эти годы учусь у северян и у нашей молодёжи.