Я стояла у плиты и слушала, как свекровь объясняет моему мужу, почему я — плохая жена.
— Ну посмотри, Игорёк, — голос Валентины Петровны доносился из гостиной, звенящий от праведного возмущения. — Опять макароны! Третий раз за неделю! Да я в твоём возрасте каждый день по три блюда готовила! И дом сияет, и муж сыт, и сама красавица!
Я стояла, сжимая деревянную ложку, и чувствовала, как внутри что-то окончательно, бесповоротно ломается. Не трескается. Не надламывается. А именно ломается — громко, больно, со звуком.
Семь лет. Семь лет я терпела.
Семь лет я улыбалась, когда свекровь приезжала без предупреждения и начинала проверять чистоту подоконников белой салфеткой. Семь лет я слушала про то, какая я неправильная: неправильно готовлю, неправильно одеваюсь, неправильно воспитываю дочь, неправильно люблю её сына.
— И вообще, — продолжала Валентина Петровна, входя в кухню и оглядывая меня с головы до ног тем самым взглядом, от которого хотелось провалиться сквозь землю. — Надела бы что-то приличное. В этих штанах ты как мешок. А муж на работе — там девочки молоденькие, красивые...
Я медленно поставила ложку на стол. Посмотрела на свекровь. Потом перевела взгляд на Игоря, который стоял в дверном проёме с виноватым выражением лица — таким знакомым, таким привычным.
— Всё, — сказала я тихо. — Я ухожу.
Валентина Петровна фыркнула:
— Ну-ну, опять сцены устраивать будешь? Игорёк, скажи ей...
Но я уже не слушала. Развернулась и пошла в спальню. Достала из шкафа чемодан — тот самый, с которым когда-то въезжала в эту квартиру, полная надежд и иллюзий.
— Лен, подожди, — Игорь вошёл следом. — Ну что ты... мама просто переживает за нас...
— За нас? — я рассмеялась — коротко, зло. — Она переживает за тебя, Игорь. Только за тебя. Для неё я — временная неприятность, которая портит жизнь её драгоценному сыночку.
— Не говори так...
— А как мне говорить? — я запихнула в чемодан первые попавшиеся вещи. — Как мне говорить, Игорь, когда семь лет твоя мать критикует каждый мой вздох? Когда она приходит сюда как к себе домой и указывает, что мне делать? Когда ты — ты! — каждый раз встаёшь на её сторону?
— Я не встаю...
— Нет, встаёшь! — я резко обернулась. — Каждый чёртов раз! Ты молчишь, когда она оскорбляет меня. Ты делаешь вид, что не слышишь, когда она говорит, какая я плохая мать для Маши. Ты ничего не делаешь, Игорь! ничего!
Голос мой сорвался на крик. Где-то в глубине квартиры заплакала Маша — пятилетняя, чуткая, понимающая больше, чем нам хотелось бы.
— Вот, разбудила ребёнка, — раздался голос Валентины Петровны из коридора. — Что за мать такая...
И тогда я поняла, что, если не уйду сейчас — не уйду никогда. Останусь здесь, буду медленно умирать от тысячи мелких уколов, от постоянного ощущения собственной никчёмности, от того, что в этом доме я — чужая.
— Я забираю Машу, — сказала я, застёгивая чемодан. — И ухожу.
— Лена...
— Нет, Игорь. Всё. Я больше не могу.
Помню, как выходила из квартиры — Маша в одной руке, чемодан в другой. Помню застывшее лицо свекрови — смесь триумфа и внезапной растерянности. Помню, как Игорь стоял посреди прихожей, не сделав ни шага, чтобы остановить меня.
А ещё помню, как захлопнула за собой дверь.
И впервые за семь лет вздохнула полной грудью.
— Мам, а мы больше не вернёмся к папе? — Маша смотрела на меня своими огромными карими глазами — точь-в-точь отцовскими.
Мы сидели в съёмной однушке на окраине города. Крошечная, с побитыми стенами и старой мебелью, но — моя. Наша.
— Не знаю, солнышко, — призналась я честно. — Не знаю.
Прошла неделя. Семь дней, в течение которых Игорь звонил по сто раз на дню, просил вернуться, клялся, что всё изменится.
Но я знала — ничего не изменится.
Потому что проблема была не в Игоре. Проблема была в том, что он так и не смог стать мужем. Остался сыном. Сыном своей властной, всепоглощающей матери, которая не могла отпустить его даже после свадьбы.
— Мам, а бабушка Валя злится на нас? — спросила Маша, обнимая своего потрёпанного зайца.
Я погладила дочку по волосам:
— Бабушка... Бабушка думает, что поступила правильно. Но иногда взрослые не понимают, что своими действиями делают больно другим.
Да, я тогда ещё верила, что Валентина Петровна способна осознать что-то.
Какая же я была наивная.
Работа. Садик. Готовка. Уборка. Бесконечный круговорот дел, в котором не было времени думать — только делать, делать, делать.
Я похудела килограммов на десять за первый месяц. Осунулась. Под глазами залегли синяки, а в зеркале смотрела на меня чужая, изможденная женщина.
Но я была свободна.
Свободна от осуждающих взглядов, от ядовитых комментариев, от постоянного ощущения, что я — не то, что нужно, не та, какой следует быть.
— Лен, ты хоть ешь нормально? — спросила Катя, моя коллега, с которой мы иногда обедали в столовой. — Ты на себя посмотри — кожа да кости!
— Ем, — соврала я, помешивая безвкусный суп.
На самом деле я ела через раз. Деньги уходили на съём квартиры, на садик для Маши, на самое необходимое. На себя не оставалось ни копейки. Ни на еду, ни на одежду, ни на парикмахера.
— А как там... с мужем? — осторожно спросила Катя.
Я пожала плечами:
— Никак. Звонит, просит вернуться. Я молчу.
— А он... ну, не знаю... не сделал ничего, чтобы исправить ситуацию?
Не сделал.
За полтора месяца Игорь ни разу не приехал просто так — повидаться с дочерью, спросить, как мы тут. Не привёз денег. Не предложил помощи.
Только звонил. И каждый раз повторял одно и то же: «Мама говорит, что ты психуешь. Что тебе нужно к психологу. Вернись, Лен, всё будет хорошо».
Мама говорит.
Всегда эта фраза. «Мама говорит».
— Знаешь, Лен, — Катя посмотрела на меня серьёзно, — а может, оно и к лучшему? Что ты ушла. Ты хоть вздохнула спокойно?
Я задумалась. Вздохнула ли я спокойно?
С одной стороны — да. Я больше не просыпалась с мыслью: «А вдруг сегодня она приедет?» Не вздрагивала от каждого звонка в дверь. Не боялась готовить «неправильные» блюда.
С другой стороны — я была чертовски одинока.
И очень, очень устала.
Второй месяц без Игоря дался тяжелее первого.
Маша начала спрашивать про папу всё чаще. Плакать по ночам. Просыпаться с криками.
— Мам, а почему папа не приходит? — спросила она как-то утром, когда я заплетала ей косички.
— Папа... Папа занят, солнышко.
— Но я же его дочка! Я тоже важная, правда?
Комок в горле. Слёзы, которые никак нельзя показывать ребёнку.
— Конечно, важная. Самая важная.
Но Игорь так и не приезжал.
А я... Я начала сомневаться. Правильно ли я поступила? Может, стоило остаться? Стиснуть зубы и терпеть дальше — ради Маши, ради семьи?
Может, я действительно психую, как говорила Валентина Петровна?
Эти мысли были хуже голода. Они точили изнутри, не давали спать, превращали каждый день в пытку.
А потом позвонила Катя.
— Лен, ты сидишь? — голос у неё был странный — одновременно взволнованный и испуганный.
— Сижу. Что случилось?
— Я тут... случайно... видела твоего Игоря. В кафе. С какой-то девушкой.
Тишина. Долгая. Звенящая.
— Они просто разговаривали? — спросила я ровным голосом.
— Лен... Они целовались.
Знаете, есть такой момент — когда новость настолько ошеломляющая, что ты не сразу понимаешь её смысл. Слова доходят, но мозг отказывается их обрабатывать.
— Поняла, — сказала я. — Спасибо.
Положила трубку.
Посмотрела на спящую Машу.
И вдруг... засмеялась.
Засмеялась — громко, истерично, до слёз.
Потому что всё встало на свои места.
Валентина Петровна так рьяно защищала своего драгоценного сыночка не просто так. Она ЗНАЛА. Знала, что он изменяет. И делала всё, чтобы я не узнала. Чтобы я оставалась удобной, покорной женой, которая варит борщи и растит ребёнка, пока её муж развлекается на стороне.
— Ну ничего себе, — прошептала я, вытирая слёзы. — Ну ничего себе...
На следующий день я подала на развод.
Без разговоров, без объяснений. Просто пришла к юристу и сказала: «Хочу развестись».
— Есть основания? — спросила женщина средних лет с усталым лицом.
— Измена, — коротко ответила я. — Плюс моральное насилие со стороны свекрови.
Она кивнула — видимо, такие истории она слышала каждый день.
— Алименты будете требовать?
— Буду.
— Ребёнка оставляете себе?
— Да.
Когда я выходила из юридической конторы, на душе было пусто. Ни боли, ни облегчения. Просто пустота — выжженная, холодная.
А ещё — странное ощущение правильности. Будто я наконец-то сделала то, что должна была сделать давным-давно.
Игорь позвонил вечером.
— Лена, мне звонили из суда... — голос растерянный, почти детский. — Ты... ты правда хочешь развестись?
— Да.
— Но... почему?! Я же говорил, что всё наладится! Мама обещала не лезть в наши дела...
— Игорь, — перебила я его спокойно, — я видела тебя. С той девушкой. В кафе.
Тишина. Долгая. Мучительная.
— Это... это не то, что ты думаешь...
— Знаешь, это неважно, — устало сказала я. — Важно другое. Я больше не хочу жить в семье, где меня не уважают. Где моё мнение ничего не значит. Где твоя мать решает, какой мне быть, а ты молча соглашаешься с ней.
— Лен...
— Нет, Игорь. Всё. Я устала. Устала оправдываться за каждый свой шаг. Устала быть неправильной. Устала терпеть.
— Но Маша... Ей нужен отец!
— Маше нужен отец, который приезжает к ней, интересуется её жизнью, помогает. А не тот, кто полтора месяца ни разу не появился, зато нашёл время на походы в кафе с любовницами.
Он молчал. Наверное, впервые в жизни не знал, что сказать.
— Развод будет, — твёрдо сказала я. — С твоим согласием или без него. А Машу я тебе, конечно, не отдам.
Положила трубку.
И впервые за два месяца почувствовала, что живу.
Третий месяц принёс новости.
Сначала позвонила какая-то незнакомая женщина:
— Это Елена? Жена Игоря Смирнова?
— Бывшая жена, — уточнила я.
— А-а... Понимаю. Меня зовут Ольга. Я.. — она замялась. — Я та самая девушка. Из кафе.
Молчание повисло тяжёлое, неловкое.
— Слушаю вас, — холодно сказала я.
— Я хотела извиниться, — быстро выпалила Ольга. — Я не знала, что вы не разошлись! Он мне говорил, что вы расстались полгода назад, что уже оформляете развод... Я правда не знала!
Ещё одна ложь. Ещё одна...
— И что вы хотите мне сказать? — спросила я устало.
— Я... Я бросила его. Когда узнала правду. Что у него есть ребёнок, жена... Что он врал мне все эти месяцы. — Ольга всхлипнула. — Извините. Я не хотела разрушать вашу семью.
— Вы её не разрушали, — тихо сказала я. — Она была разрушена задолго до вас.
После этого звонка я долго сидела на кухне, смотрела в окно на серое ноябрьское небо. И думала: сколько ещё? Сколько ещё было таких Ольг? Сколько раз Игорь врал, изменял, обманывал — прикрываясь мамочкой, которая всё покрывала, всё прощала?
А потом позвонила мама Игоря.
— Елена, — голос Валентины Петровны звучал непривычно — тихо, почти виновато. — Мне нужно с тобой поговорить.
— Не о чем нам говорить, — отрезала я.
— Пожалуйста... — И вдруг она заплакала. Заплакала — громко, некрасиво, по-настоящему. — Пожалуйста, выслушай меня. Я.. я всё поняла.
Поняла?
Валентина Петровна — женщина, которая семь лет учила меня жизни, критиковала каждый мой шаг, делала всё, чтобы я чувствовала себя никчёмной — вдруг поняла?
— Что именно вы поняли? — спросила я ядовито.
— Что я.. что я натворила. — Она всхлипывала в трубку. — Игорь... он ушёл. К той девушке вернулся. Говорит, что я испортила ему жизнь. Что из-за меня ты ушла. Что он меня ненавидит...
Я молчала. Внутри не было ни жалости, ни злорадства. Только пустота.
— И я поняла, — продолжала свекровь, — что это правда. Что я.. что я всегда лезла не в своё дело. Хотела как лучше, а получилось... получилось, что сына потеряла. И внучку. И тебя — хорошую девочку, которая любила Игоря...
— Любила, — согласилась я. — Но вы сделали всё, чтобы эта любовь умерла. Год за годом. Комментарий за комментарием. Унижение за унижением.
— Я не хотела... — Она плакала громче. — Я правда не хотела! Я просто... я боялась, что он меня забудет. Что я ему больше не буду нужна...
И тогда я поняла. Поняла, что Валентина Петровна — несчастная женщина, которая всю жизнь посвятила сыну, а когда он вырос — не смогла отпустить. Цеплялась, контролировала, разрушала — потому что боялась остаться ненужной.
Но понимание — не значит прощение.
— Валентина Петровна, — сказала я ровно, — я вас услышала. Но это ничего не меняет. Слишком поздно. Слишком много боли. Слишком много обид.
— Но Машенька... Я могу хоть иногда её видеть? Я.. я бабушка всё-таки...
— Машенька будет решать сама, когда вырастет, — жёстко ответила я. — А пока — нет. Потому что мне нужно собрать себя заново. И не хочу, чтобы моя дочь росла в атмосфере токсичности, даже если эта токсичность в маленьких дозах.
Валентина Петровна ещё что-то говорила, просила, умоляла. Но я уже не слушала.
Просто положила трубку.
И закрыла эту главу своей жизни.
Прошёл год.
Год, за который я похоронила старую себя и родила новую. Сильную. Независимую. Уверенную.
Я устроилась на новую работу — с хорошей зарплатой. Сняла нормальную двушку — светлую, уютную. Маша пошла в хороший садик, где её любили и где не было бабушкиных "правильных советов".
Игорь? Игорь тоже ушёл из моей жизни. Алименты платил — через суд, скрипя зубами. С Машей виделся раз в месяц — приезжал на пару часов, дарил дешёвые игрушки, уезжал с облегчением.
Валентина Петровна звонила раз в два-три месяца. Плакала. Просила прощения. Умоляла разрешить увидеться с внучкой.
Я не отвечала. Просто слушала — до определённого момента. Потом вежливо прощалась и клала трубку.
Простила ли я её? Нет.
Пойму ли когда-нибудь? Возможно.
Но вернуться в тот ад, где я была никем — не вернусь никогда.
— Мам, а у меня будет новый папа? — спросила как-то Маша, когда мы пекли печенье.
Я улыбнулась:
— Не знаю, солнышко. Может быть. А может, нам и так хорошо вдвоём. Правда?
Маша кивнула:
— Правда. Мне с тобой хорошо, мам.
И знаете что?
Мне тоже было хорошо. Впервые за много лет.
Потому что свобода — это когда ты не боишься быть собой. Когда не оглядываешься на чужое мнение. Когда не живёшь в постоянном напряжении, ожидая очередного укола, очередной критики, очередного "ты делаешь всё неправильно".
Свобода — это я. Моя жизнь. Мои правила.