Проблема отсутствия триангуляции характерна для многих современных семей. Но в России эта проблема приобретает исторически укоренённый характер.
Российская семья десятилетиями существовала в условиях, где отцовская функция ослаблялась — войнами, репрессиями, алкоголем. В результате во многих российских семьях сформировалась особая модель: всесильная, поглощённая ребёнком мать и отсутствующий, слабый или опасный отец.
Это происходило потому, что мать оказывалась единственным стабильным объектом. Ответственность, гиперопека — это реакция поколения выживших после войны женщин, которым пришлось растить детей в условиях отсутствующего мужа, тяжелой экономической ситуации и необходимости держать все на себе. Винникот писал, что отсутствие «достаточно хорошей матери» формирует ложное Я. В России мать часто «слишком хорошая» — тотально присутствующая, не оставляющая пространства для желания.
Фрейд говорил о функции отца, как носителя закона, ограничений и различия. Но в силу перечисленных выше причин отец часто был обесценен и психологически отсутствовал в семье. Это создало поколения, выросшие без опыта различия полов, поколений, принятия границ и закона, без символического «третьего», позволяющего пройти Эдип и отделиться от матери.
Это закономерно приводит к тому, что описывается как пограничная организация личности — с диффузной идентичностью, отсутствием четкой границы между Я и Другим и защитами низшего уровня (расщепление и пр.).
У многих российских клиентов это проявляется в виде:
- отсутствия чувства непрерывности жизни — «я не помню детства»,
- описаний родителей как плоских фигур (идеальная мать или обесцененный отец),
- отсутствия собственного желания — «мне всегда говорили, как надо»,
- поиска внешнего контроля или партнёра, который «скажет, что делать» (отсутствие сепарации).
Отдельно в нашей культуре стоит феномен нормализованного женского самопожертвования. Мать, не имевшая права на свою жизнь, передаёт дочери тот же сценарий: «Живи для других». В итоге формируется поколение взрослых, которые знают, как надо жить, но не знают, чего они хотят.
Когда триангуляция не происходит, человек живёт в динамике слияние/исчезновение, контроль/беспомощность, любовь как долг/любовь как угроза. Идентичность строится не на желании, а на обязанности: «Будь удобной, будь правильной, будь сильной». Такая модель не оставляет пространства для субъекта — только для функции.
В такой ситуации терапевт может стать тем, чего в семье не было: границей, законом, выдерживающим Другим.
В российских кейсах особенно важно:
- помогать погружаться в детство путем свободных ассоциаций,
- репарировать образ родителя, добавлять ему объема,
- помогать находить собственное желание, а не подчиняться желаниям другого.
Терапия становится тем, чего исторически не хватало в нашей культуре уже давно — отцовской функции различения и материнcкой функции отражения.