В маленьком провинциальном городе, где самые громкие новости — это чей-то забор покосился или кто-то купил машину не по карману, существовал дом № 17 по улице Советской. Обычная пятиэтажная хрущёвка цвета выцветшей сирени. На четвёртом этаже, в квартирах 42 и 44, жили два человека, которым категорически не следовало даже здороваться друг с другом дольше, чем на «доброе утро».
Елена Сергеевна, 38 лет, преподаватель литературы в местном педагогическом колледже. Высокая, с тяжёлым узлом русых волос на затылке, всегда в строгих юбках-карандаш и белых блузках с маленькой брошью в виде раскрытой книги. Муж — подполковник полиции в отставке, сейчас начальник службы безопасности на молокозаводе. Дочь-студентка уехала учиться в Москву и приезжает раз в полгода.
Напротив — Артём Вячеславович, 41 год, инженер-проектировщик, работающий удалённо на московскую фирму. Жена — детский стоматолог, три дня в неделю ездит в областной центр на приём. Двое сыновей-близнецов, десяти лет, шумные, вечно с мячом и самокатами в подъезде.
Они познакомились случайно, в лифте, который ломался примерно раз в два месяца.
— Опять? — спросила она, глядя на мигающую кнопку «4».
— Опять, — ответил он и почему-то добавил: — Как жизнь молодая?
Елена Сергеевна посмотрела на него так, будто он спросил её возраст. Но потом вдруг улыбнулась — коротко, почти против воли.
— Молодая жизнь уже где-то посередине, — сказала она.
С того дня они стали здороваться. Потом здороваться и перекидываться двумя-тремя фразами. Потом замечать, в какое время кто выходит из дома. Потом замечать, что другой человек тоже это замечает.
А потом началось то, что в маленьких городах называют «неприятной историей».
Всё развивалось медленно, почти по-литературному.
Сначала — случайная встреча в «Пятёрочке» в 21:17, когда оба пришли за хлебом после того, как дети легли спать. Очередь была длинная, они стояли друг за другом. Он пропустил её вперёд. Она отказалась. Он всё равно пропустил. Она сказала «спасибо» таким тоном, будто это было признание.
Потом она стала замечать, что он оставляет дверь приоткрытой, когда курит на лестничной клетке. Она стала выходить «вынести мусор» именно в это время. Они курили молча, глядя в разные стороны. Иногда он спрашивал:
— Как «Война и мир» в 9 «Б»?
— Как обычно. Наташа Ростова всем нравится, Болконский раздражает, Пьер всех пугает объёмом.
— А вас кто раздражает?
Она долго смотрела на тлеющий кончик сигареты.
— Никто, — сказала она наконец. — Всех жалко.
После этого разговора они перестали здороваться в подъезде при людях. Стали кивать — коротко, почти незаметно. Но этот кивок стал значить больше, чем прежние «доброе утро».
Зимой 2025 года случилась оттепель, потом снова мороз, и батареи в подъезде стали то обжигающими, то ледяными. Однажды вечером, когда жена Артёма уехала на ночной приём, а муж Елены Сергеевны был в командировке в области, она постучала в дверь 44.
— У меня свет вырубился, — сказала она. — Автомат в щитке, а там темно.
Он пошёл с фонариком от телефона. Они стояли в тесном общем коридоре щитка, плечо к плечу. Он щёлкал тумблерами. Она светила. Их дыхание было слышно в тишине.
Когда свет загорелся, она сказала:
— Спасибо.
Он ответил:
— Не за что.
И оба поняли, что это была не благодарность и не ответ на благодарность. Это было что-то другое.
Они вернулись к её двери. Она открыла. Он не ушёл.
— Можно я посижу пять минут? — спросил он. — Дома слишком тихо.
Она впустила его.
Они сидели на кухне при одной лампочке над столом. Пили чай без сахара. Говорили о книгах, о детях, о том, как странно устроена жизнь: сначала двадцать лет ждёшь, когда она наконец начнётся, потом двадцать лет пытаешься её удержать, а потом вдруг понимаешь, что она уже почти закончилась, а ты так ничего и не почувствовал по-настоящему.
В 23:12 он встал.
— Пойду.
Она тоже встала.
Они стояли в коридоре, не двигаясь. Расстояние между ними было меньше метра.
— Артём Вячеславович, — сказала она тихо, — нам нельзя.
— Знаю, — ответил он.
И всё-таки поцеловал её.
Это был первый раз, когда они переступили черту физически. Один поцелуй — долгий, почти болезненный. Потом оба отшатнулись, будто обожглись.
— Простите, — сказал он.
— Нет, — ответила она. — Не надо прощения. Просто… больше не будем.
Но они стали.
Не часто. Не нагло. Иногда раз в две-три недели. Всегда ночью, когда оба знали, что никто не придёт. Всегда у неё — потому что у него на полу валялись детские конструкторы и машинки, а у неё была тишина и запах старых книг.
Они никогда не говорили о любви. Это слово было слишком большим и слишком опасным для их ситуации. Они говорили о другом:
— Ты когда-нибудь жалел, что женился?
— Да. А ты?
— Каждый день первые семь лет. Потом привыкла.
— А сейчас?
— Сейчас я просто устала притворяться, что всё нормально.
Они не строили планов. Не мечтали о «когда-нибудь». Они просто существовали в этих украденных часах — двух, иногда трёх. Потом расходились до следующего раза.
Но в маленьких городах всё тайное становится явным.
Первой всё поняла тётя Люба с первого этажа. Она сидела у окна и курила «Приму» без фильтра. Увидела, как он в 1:40 ночи вышел из подъезда, а через четыре минуты она тоже вышла — «вынести мусор». Тётя Люба ничего не сказала. Она просто стала смотреть внимательнее.
Потом заметили близнецы Артёма. Один из них спросил:
— Пап, а почему ты иногда ночью к тёте Лене ходишь?
— Кран чинил, — ответил он, не глядя в глаза.
Мальчик кивнул, но запомнил.
Потом кто-то увидел, как она несёт ему пакет с пирогами. Пироги были с капустой — его любимые. Об этом тоже стало известно.
А потом случился настоящий взрыв.
Однажды жена Артёма вернулась домой раньше обычного — у неё отменён последний пациент.
Увидела как Артем целует Лену на площадке.
Она не закатила истерику. Она просто сказала:
— Артём?
— Это не то, что ты думаешь, — начал он.
— А что это тогда? — спросила она. Голос был ровный, как линейка.
Он молчал.
Как долго это длится?
— Девять месяцев.
— Девять месяцев, — повторила Наталья. — А я думала, что у меня хороший брак. Девять месяцев.
Она повернулась к мужу:
— Ты её любишь?
Он долго молчал.
— Да, — сказал наконец.
Наталья кивнула.
— Тогда всё ясно.
Она пошла в спальню, достала чемодан и начала складывать вещи. Не свои — его.
— Уходи сегодня же, — сказала она. — К ней или к маме или в гостиницу. Мне всё равно. Но здесь тебя больше не будет.
Он не спорил.
Елена Сергеевна стояла на площадке подъезда и понимала, что сейчас разрушится всё: её репутация, её работа, её отношения с дочерью, её место в этом городе.
Она посмотрела на Артёма.
— Я не хочу, чтобы ты уходил ко мне, — сказала она тихо. — Не сейчас. Не так.
Он кивнул.
— Я понимаю.
Наталья закрыла чемодан.
— Всё, — сказала она. — Можешь идти.
На следующий день в колледже Елену Сергеевну вызвали к директору. Кто-то анонимно прислал фотографию: они вдвоём в подъезде в обнимку. Качество было плохое, но лица узнаваемы.
Директор, женщина предпенсионного возраста, посмотрела на неё долго и устало.
— Елена Сергеевна, я не буду устраивать публичную порку. Но я прошу вас взять отпуск за свой счёт. На месяц. А там посмотрим.
Она взяла.
Муж Елены вернулся из очередной командировки через три дня. Ему рассказали всё — в лицах, с деталями, с наслаждением. Он не кричал. Он просто собрал вещи и уехал к сестре в соседний район. Сказал только одну фразу:
— Я думал, ты другая.
Она осталась одна в квартире, где ещё пахло его одеколоном.
Артём снимал комнату в общежитии на против их дома. К сыновьям его пускали только днём, под присмотром жены. Она подала на развод.
Город гудел две недели. Потом нашлась новая сенсация — сын директора «Водоканала» разбил машину на трассе. Скандал с любовниками плавно перетёк в фон.
Они не виделись почти четыре месяца.
В начале мая она вышла на балкон покурить. Он стоял на своём — напротив, через двор. Они посмотрели друг на друга. Долго.
Потом он поднял руку — не махнул, а просто показал ладонь, как будто спрашивал: «Ты жива?»
Она ответила тем же жестом.
Больше они не виделись.
Говорят, она потом уволилась и уехала в другой город — преподавать в небольшом частном колледже. Говорят, он остался, но переехал в другой район. Говорят, они иногда переписываются — коротко, раз в полгода. Просто «как дела» и «нормально».
А в доме № 17 на четвёртом этаже теперь живут другие люди.
В квартире 42 — молодая пара с ребёнком.
И никто уже не помнит, почему на лестничной клетке до сих пор пахнет старыми книгами и горьким табаком.