Золотой иероглиф
Вечер в нашей квартире на Малой Бронной выдался тягостный, как затяжная оттепель. Ева сидела у окна, и свет уличного фонаря золотил её коротко стриженный затылок. Перед ней лежал распахнутый учебник — чужой, колючий, испещренный черными галками иероглифов. Она не плакала, нет — в нашей породе слез не держат. Она просто застыла, и в её узких, тренированных плечах я видел ту самую гибельную усталость, которая ломает даже крепкую сталь.
— Не идет, папа, — проговорила она, не оборачиваясь. Голос её был глух, как удар ладонью по замерзшей глине. — Это пустая затея. Я кручу эти связки в зале, я тренер, я мастер движений... А здесь я — глухонемой калека. Я никогда не стану там своей. Зачем мне эта имитация? Буду просто махать мечом, как заведенная кукла.
Я отставил чашку с остывшим чаем. Пора было брать это дело в руки, как берут за повод строптивую лошадь.
— Послушай меня, Ева, — начал я, подходя ближе. — Ты говоришь — «имитация»? (Я применил Переопределение). Это не имитация, дочка. Это огранка. Ты сейчас не буквы учишь, ты выковываешь хребет своему искусству. Без этих знаков твоё ушу — просто ярмарочный пляс, а с ними — государственное дело, закон природы.
Она шевельнула плечом, но промолчала.
— Ты боишься, что не звучишь как пекинский диктор? (Здесь я ударил Иерархией критериев). Да плевать мне на акцент! Важнее, что ты чувствуешь правду в кончиках пальцев, когда ведешь удар. Твоя честность перед традицией — вот что дороже любого безупречного выговора. Мастер не тот, кто правильно поет, а тот, кто знает, о чем тишина между нотами.
Ева повернула ко мне лицо. В её глазах, темных и резких, мелькнуло сомнение. Я понял — нужно бить по самой сути. (Применение к себе).
— Ты ведь в зале девчонок своих заставляешь по сто раз в «мабу» стоять? Когда у них ноги дрожат, ты что им кричишь? «Терпи, через боль растет воля»? Так что же ты сама, Ева, перед бумажным листком спасовала? Примени-ка свое упрямство не к мышцам, а к извилинам. Ты боец или где?
Она едва заметно усмехнулась. Я закрепил успех Аналогией:
— Эти иероглифы — те же стойки. Сначала они кажутся неудобными, ломают кости, а потом — глядишь — и ты уже не думаешь, как стоять, ты просто живешь в этом. Твой мозг сейчас, милая моя, как мышца после первой тренировки: ноет, потому что расширяется.
Я положил руку ей на плечо. Оно было твердым, как мореный дуб.
— Посмотри на это иначе (Изменение размера фрейма). Пройдет десять лет. Ты выйдешь к своим ученикам — седая, мудрая, настоящая. И ты скажешь им слово, и за этим словом будет стоять не пустота, а твоя победа над собой в этот хмурый вечер. В масштабах твоей жизни эти мучения — просто короткая разминка перед большим выходом.
Ева долго смотрела на иероглиф «Путь». Потом взяла кисть, макнула в тушь — густую, пахнущую дегтем и древностью — и твердо вывела черту.
— Хорошо, папа, — сказала она, и в голосе её снова зазвенела медь. — Разминка, так разминка. Спину держи ровно.
Я вышел на балкон. Внизу шумела Москва, а в комнате за моей спиной рождался Мастер.
Хотите, чтобы мы теперь составили описание того самого «золотого иероглифа» или сцену из будущего Евы, где её знания языка спасают сложную ситуацию?