По домашней библиотеке можно многое узнать о семье, которая ее собирала. Расположение книг выдает литературные вкусы, а потрепанные корешки — самые любимые истории. И по негласной иерархии два толстых томика – обыкновенно соседи. Их авторы — Лев Толстой и Чарльз Диккенс. Близость этих книг на полке кажется естественной, почти родственной, но что, помимо штампа «классика классики», связывает английского писателя с русским?
Почти встреча
«Какая прелесть Давид Копперфильд», — замечает Лев Николаевич в своем дневнике 2 сентября 1852 года. Будущему автору «Войны и мира» вот-вот исполнится 24, Диккенсу к этому времени 39. Мир уже знает его «Лавку древностей» и «Домби и сына», а русские литературные круги только готовятся прочесть толстовское «Детство». Лев Николаевич любит Диккенса, читает его в оригинале и переводе, обсуждает детали произведений с родными, особенно подмечает юмор. А около десяти лет спустя случается их почти встреча, сюжет которой будто выдумал Диккенс для своих героев. Во время своего второго путешествия по Европе Толстой «не смеет» быть у английского классика лично, но попадает на его лекцию в Лондоне. «Видел Диккенса в большой зале, он читал о воспитании. Я тогда разговорный английский язык плохо понимал, знал его только теоретически», — вспоминает писатель уже в 1905 году в Ясной Поляне, следом критикуя Тургенева, назвавшего Диккенса «манерным»: «Тургенев дал себя обмануть. Диккенс — гений, которые родятся раз в сто лет, а критик его давно забыт».
«Огромное влияние»
Об «огромном влиянии», которое оказал на него Диккенс, Толстой пишет и говорит неоднократно. В его кабинете в Ясной Поляне висит портрет Диккенса, а исследователям своего творчества Лев Николаевич оставляет немало книг английского классика с подчеркиваниями, пометками и комментариями на полях. Толстой знакомит с Диккенсом общество, выпуская для народного чтения в издательстве «Посредник» переложения и переводы его произведений.
«Религия сердца»
Оба писателя, рассказывая о детстве и взрослении, создавали произведения автобиографические. Но это не были кальки собственной жизни, оба по-своему реконструировали память о чувствах, ощущениях. Как отмечали исследователи, факты их жизни служили основой, главной же правдой становился «общий колорит эпизодов» — свет памяти, в котором и радость, и стыд, и первая любовь соединяются в человеке. Так незаметно при чтении обоих писателей в руках оказывается ключ к общим воспоминаниям — личное не перестает быть личным, но открывает очаровывающее умение — увидеть себя в ближнем.
Но детство заканчивается, и герои выходят в мир, который часто оказывается несправедливым и жестоким. И здесь их создатели сходятся в главном: единственная сила, способная исправить мир, — это сила любви и милосердия. Диккенс, по словам Толстого, волновал его как мыслитель с «широко-гуманитарными планами». Толстого притягивало в его героях «стремление жить ради счастья других», новозаветный идеал христианской любви, воплощённый в простых человеческих поступках. Это была близкая ему «религия сердца».
В поздних очерках «Так что же нам делать?» Лев Николаевич сформулировал идею, которую в полной мере относилось и к Диккенсу: «Самоотвержение и страдание будут уделом мыслителя и художника, потому что цель его есть благо людей. Люди несчастны: страдают, гибнут. Ждать и прохлаждаться некогда... Гладких, жуирующих и самодовольных мыслителей и художников не бывает». Для Толстого Диккенс был живым воплощением такого — совестливого, страдающего за других — писателя.
В этой системе координат формируется и схожий женский идеал. Некоторым героиням отведена роль нравственных маяков. У Диккенса – умиротворяющая Агнес Уикфилд из «Дэвида Копперфильда». У Толстого — Марья Болконская и Наташа Ростова. Они сохраняют любовь и достоинство, воплощают диккенсовскую «религию сердца» — видеть себя в ближнем и прощать.
Диалог
Любовь Толстого к Диккенсу не сделала его подражателем. Если Диккенс, обличая социальное зло, оставляет лазейку для счастливой случайности и торжествующей справедливости, художественная вселенная Толстого куда суровее. Диккенс допускает возможность исправляющей силы потрясения («Рождественская песнь в прозе»), Толстой верит в долгий, неустанный и часто трагический труд духа. От несходства диалог писателей становится плодотворным поиском ответов на нравственные вопросы, которые они оба задают миру. И поиск этот не кончается, пока книги писателей стоят на одной полке, и продолжается для каждого, кто их с этой полки берет. Десятки работ написаны о сходствах и несходствах двух классиков, не раз литературоведами перечитаны их повести и книги. Но каждой новой научной статьи оказывается мало — в них не вмещается любовь к героям Толстого и Диккенса, которую рождает путешествие по страницам с Дэвидом Копперфильдом и Николенькой Иртеньевым.