Фастрада
- Едут! Почти загнали коней, - доложил воин.
- Хотят успеть к Рождеству, пока я добрый, - усмехнулся король.
Карл радовался Рождеству даже больше, чем Пасхе. Особенно он любил праздновать Рождество в Риме, правда, там на торжественные богослужения, совершаемые Папой, ему, как римскому патрицию, приходилось надевать тогу. Дело, впрочем, было не в тоге как таковой: к ней требовалось римское патрицианское выражение лица, а вот этого Карл вынести не мог – ржал. В этот раз ради Видукинда Карл не поехал в Рим – и утешал себя тем, что зато на нем остались родные галльские штаны .
Королева Фастрада озабоченно взглянула на мужа. Ее беспокоила одна мысль, но было неясно, как Карл это воспримет – сочтя, что его поучают как мальчишку, он мог основательно вспылить.
Фастраде было непросто. Два года назад Карл похоронил горячо любимую жену Хильдегарду, и, хоть женился, не доносив траура, до сих пор о ней тосковал. Фастрада была ему нужна, чтобы заботиться о детях, управлять двором и королевскими поместьями, пока он воюет, к тому же обычай требовал, чтобы в торжественных церемониях принимала участие королева. Что до чувств, сердце Карла все еще принадлежало Хильдегарде. «Она была прекрасна, как никакая другая франкская женщина», - приказал он выбить на ее надгробии в усыпальнице аббатства Сен-Арнульф - и вернулся к саксонской кампании только после торжественных похорон. Фастрада вела себя тактично и осмотрительно, старалась поладить с друзьями мужа, не вмешиваться в то, что ее не касалось, быть доброй мачехой и хотя бы явно не ревновать Карла ни к покойной супруге, ни к случайным подружкам. Надо отдать должное королю, официальных привилегированных фавориток при живой жене он не заводил и относился к Фастраде с неизменным уважением, даже начал посвящать ее в государственные дела. Было заметно, что Карл ценит ее усилия, благодарен ей, доверяет – к большему он пока не готов, но и это немало. В сущности, они поладили.
- Карл, милый, - решилась Фастрада, - сегодня день твоего триумфа, и я не хочу его испортить, но…
- Но что? – дружелюбно спросил муж.
- Не очень-то приятно стоять на коленях перед тем, с кем сражался семь лет. Пожалуйста, облегчи для сакса это бремя. Если хочешь сделать Видукинда союзником, пощади его гордость, прошу тебя.
- Милая Фастрада, я не собираюсь куражиться над ним, если ты об этом. Я проявлю уважение, тем паче сакс выпил столько моей крови, что может по праву считаться кровным родственником. Но, дорогая, неужели ты думаешь, что я глупец? Хоть я и ношу Железную Корону, но у меня не чугунный лоб.
- Прости, - поспешно извинилась Фастрада. – Прости, пожалуйста. Мне казалось, мужчины не всегда такое понимают.
- Короли понимают, - проворчал Карл. – А если вдруг нет, недолго им быть королями… Будь с ним приветлива, но не слишком. А то еще влюбится в тебя, такое случается: после боя или охоты все чувства так обострены, что женские лица просто слепят красотой.
- Он женат.
«Кому это мешало?» - судя по лицу, хотел возразить Карл, но осекся. Он действительно ценил Фастраду и старался не обижать.
Их брак был скоропалительным: король затосковал, в один год лишившись жены и матери. Карл – хоть и научился с возрастом этого не показывать - по натуре был привязчив, не любил одиночества, быстро замерзал без внешнего тепла. Тот год вообще был тяжелым: в злосчастной битве при Зюнтеле погиб коннетабль Гейлон, друг детства, один из немногих, кто называл Карла не «мой король», а просто по имени, и кого он сам называл «Мои братья».
Отец Фастрады, граф Рауль, прибыл на майские поля и на пиру, после смотра и маневров, пожаловался Карлу на дочь: рано осиротела, воспитана теткой – ученой аббатисой – в монастыре, теперь изъясняется на латыни и толкует о каком-то, прости его Господи, Плутархе с еще более каким-то Боэцием, перестарок уже, осьмнадцать годков, а замуж нейдет.
- А за меня пойдет? – вдруг спросил король. – Я уживчив, не груб, не зол, Плутарха читал.
При этом он прозаически размышлял: восемнадцать лет, взрослая девица, ссориться с падчерицами из-за кукол не станет; ребятишки, воспитанные ангелической Хильдегардой, молоденькую мачеху не обидят… Знать бы еще, какова она из себя-то? Хороша ли, добра?..
- Да, Господи!.. – возликовал, осознав открывающиеся перспективы, будущий тесть. – За косы приволоку!
- Порыв ценю. Но за косы не надо, - усмехнулся король. – Я, слава Богу, еще не хвор добром с девицей поладить. Без кос.
***
- Милая, отыщи мне, пожалуйста, все, что есть в библиотеке, о тактике византийских катафрактариев и боевом применении сарматской конницы на службе Рима.
- Карл, я же ничего не понимаю в военных трактатах, - удивилась Фастрада. – Я поищу, конечно, но Алкуин справился бы с этим лучше.
- Алкуин очень занят. Он составляет план строительства каритас – центров помощи христианам в Иерусалиме, Кордове и других частях Римской империи, захваченных сарацинами.
- А я в этом не участвую? – не сумела скрыть обиду Фастрада.
Карл замялся, вид у него был… смущенный?! Странно – осчастливив очередную красотку, смущения он не выказывал…
- Прости, но нет. Это в память о Хильдегарде. Она подала мне эту идею, когда мы возвращались из Сарагосы. Она сказала: пока у нас недостаточно сил, чтобы выгнать магометан из Испании и Святой Земли, но мы не можем бросить наших братьев на произвол судьбы.
- Это благородно. Я тоже хотела бы почтить память королевы Хильдегарды. Дай мне знать, каким образом я могу это сделать. Она мне не чужая, ведь я воспитываю ее детей.
…По правде говоря, Карл не думал, что его брак с Фастрадой – про любовь. Скорее уж – про честный обмен и взаимное уважение: он дал гордой амбициозной девушке то, чего она не получила бы ни с кем другим, а взамен обрел преданную союзницу. «Про любовь» было у них с Хильдегардой: и родство душ, и взаимное притяжение такой силы, что самая короткая разлука вызывала физическую боль. А от Фастрады он даже не особо скрывал своих подружек, полагая, что разумная жена на шалости мужа обязана смотреть сквозь пальцы.
Смерть Хильдегарды ранила Карла очень глубоко. Он не хотел новой любви и страха новой потери. Он полагал, что в браке вполне достаточно быть приятными друг другу, не испытывая каких-то испепеляющих чувств. Но Фастрада?.. О чем она думала, отдавая руку мужчине на двадцать лет старше себя, соглашаясь стать мачехой его семерым детям, из которых старший уже брился?.. Не жалеет ли о своем выборе?
Ему тогда показалось недостойным разменивать тоску по Хильдегарде на пустые связи. К тому же в каком-то помрачении ума он вообразил, что пустота таким образом заполнится, и новая супруга заменит ту, которую не вернуть – в той мере, в какой вообще один человек может заменить другого. Когда же Карл понял, что это не сработало, то постарался, чтобы Фастрада не чувствовала себя обделенной. Но удалось ли ему это?
- А почему ты пошла за меня замуж? Ты же меня тогда совсем не знала.
- Я знала, - спокойно возразила молодая женщина. – Ты – тот, кто велел учить девочек латыни, риторике и стихосложению. Если бы не ты, мне пришлось бы провести жизнь за прялкой. Брр, ненавижу!
***
- Что-то случилось, королева Фастрада? – Алкуин поднял на нее спокойный внимательный взгляд.
- Ничего особенного, святой отец. Просто Карл дал мне понять, чтобы я не лезла не в свое дело. Муж не любит меня, - резко бросила Фастрада. – Он любил Хильдегарду, а я просто полезная вещь, вот и все.
- Вы ошибаетесь. Карл ведь не юноша, взрослые мужчины любят иначе. Он доверяет вам. Хильдегарда не занималась государственными делами, об этом не могло быть и речи!
- Конечно, не могло, она же сопровождала его во всех походах! Он не расставался с ней ни на день. А без меня не скучает… во всех смыслах.
- Королева Хильдегарда умерла в двадцать пять лет потому, что беременная тряслась в седле и всех своих детей зачала и родила в походных палатках, - резко ответил Алкуин. - Карл понимает, что это убило ее. Он жалеет вас, потому и оставляет дома. Вам повезло – вы с ним встретились, когда он уже научился жалеть.
«Бедная Фастрада, бедная девочка, - думал Алкуин. – Как же она его любит. Да и можно ли его не любить, видя, как он поет своим звонким голосом "Верую” за литургией и объезжает войска, приветствующие его тысячеголосым «Аой!»; как беседует на латыни с учеными клириками, цитируя греческих философов, и непонятно, откуда эта осадная башня вообще берет такие слова. Как на коленях целует ступени базилики Святого Петра в Риме; как ныряет, точно дельфин, или затевает возню со своими малышами, умудряясь не выглядеть при этом идиотом; как заразительно хохочет и яростно негодует. Наш король на диво щедро одарен способностью внушать любовь. Обычным людям, чтобы их любили, нужно очень постараться, а таким, как Карл, достаточно просто быть».
Что такое любовь?
Воздержание Карлу давалось трудно – тем бескомпромисснее он налагал на себя ограничения, связанные с Адвентом. Свирепо, как мученик идеи, грыз за обедом яблоки, а ночевать уходил в отдельную спальню, приговаривая: «Не может править державой раб собственных страстей».
В эту ночь, прочитав главу из Священного Писания и молитвенное правило, король долго не мог уснуть. Его беспокоили мысли о старшем сыне, бастарде, отстраненном им от наследования. После смерти Хильдегарды многое пошло не так, и Пипин Горбун, уже юноша, обнаружил зависть и ненависть к сводным братьям, особенно к старшему – наследнику.
Хильдегарда как-то покрывала все это своей светлой исцеляющей добротой, она была такой любящей, что подле нее оттаивали самые злые сердца. А на Фастраду Пипин с первого дня смотрел волчонком. И, что хуже всего, в его нападках на Карла Юного Карл-старший с отвращением узнавал истерическую хватку покойного Карломана. Младший братец точно так же изводил терпеливого, нескорого на расправу, исподволь наливающегося яростью Карла, не давая ему уклониться от ссоры. И так же, доведя брата до багровой пелены перед глазами, выставлял себя жертвой.
Фастрада поладила с детьми Хильдегарды, великодушными, как мать – у них сложились свои отношения, они мирились, ссорились, но в целом наблюдался некий баланс. Однако Пипина только тяжелая отцовская рука заставляла вспомнить о хороших манерах. А для принца Карла сводный брат стал настоящим гвоздем в сапоге. Поговорив с первенцем пару раз, Карл-старший убедился, что одними воспитательными беседами этой беды не избыть, и отослал его в Прюмский монастырь изучать богословие.
Однако это не было решением проблемы. Только отсрочкой.
Он незаметно задремал, затем проснулся, как от прикосновения – очень бережного, не таящего никакой угрозы. В изножье постели сидела Хильдегарда. Теперь она приходила реже, чем в первый год после смерти.
- У тебя все хорошо? – спросил Карл.
- Да, все в порядке. Но, Карл, я беспокоюсь. Что ты думаешь о Пипине?
- Злонравен, завистлив. Словом, вылитый Карломан. Может, он не мой сын? Может, братец мне назло соблазнил Химильтруду ? Хотя нет, такой зазнайка не снизошел бы до простолюдинки.
- Ты не любишь Пипина, - без осуждения, но с грустью сказала Хильдегарда.
- Не люблю. Не могу любить. И не потому, что это не тот сын, которым можно гордиться. Я не вижу ничего благородного в его уме, ничего красивого в его характере – просто маленький говнюк, который вырастет в большого засранца.
- Знаешь, я и жену свою нынешнюю не люблю, - печально признался Карл. – Хочу полюбить, а не получается. Хотя у нее только один недостаток: она не ты.
Хильдегарда улыбнулась:
- Карл, а что такое, по-твоему, любовь?
…Это было на празднике у графа Винцгау. «Карл, окажи честь моей сестре, ей четырнадцать, и она говорит только о тебе», - смеясь, попросил его Герольд. Карл был не трезв и не пьян, а ровно в том состоянии, когда море по колено. «Да хоть бы и твоей бабушке, если ей придет охота плясать», - хлопнул он друга по плечу и направился к его младшей сестренке. Тоненькая девочка подняла золотисто-карие глаза, и он, двадцатидевятилетний, многоопытный, повоевавший, вдруг обнаружил, что сердце бьется не где положено, а почему-то в горле, отдаваясь громом в ушах.
- Это чувства, милый. А любовь – состояние воли. Ты любишь кого-то, если желаешь ему жизни и благобытия. И ненавидишь, если желаешь ему исчезнуть, хорошенько помучившись.
- Помучившись?.. Никому не желаю мучиться, зачем? Но вот провалиться желал, Карломану, например. Кое-кто до сих пор думает, что я подослал к нему убийц. Я знаю, что я этого не делал, но кто-то же сделал это!
- Советник твоего отца, конечно, - Хильдегарда широко раскрыла глаза. Ее красота была совсем не королевской – очень наивной, без привкуса вызова, тайны или опасности. Но Карлу она никогда не казалась пресной. Он ценил простые вещи: честность, преданность, прямоту, соблюдение договоренностей.
- Фулрод!.. А ведь он еще жив… Клирики живут долго, - задумчиво проговорил Карл.
- Ты уж не тревожь его, старенького, - попросила Хильдегарда. – Карломан пообещал Гунольду независимость той части Аквитании, которой правил ты, - при условии, что Гунольд избавит его от тебя. Он все равно отыскал бы способ с тобой покончить, рано или поздно. Фулрод решил, что будет лучше для королевства франков, чтобы ты жил, а твой брат умер.
- Порой я спрашиваю себя, почему Бог ставит хороших людей в положения, нравственно безупречного выхода из которых не существует?
- Не Бог делает это, Карл. Мир стал таким, потому что ранен грехом. Но для нас есть выход из любого положения и ответ на любой вопрос. Этот ответ – не «что», а Кто: Христос.
…Карлу было знакомо это чувство – когда отчаянный зов: «Где Ты, Где же Ты?» замирает в пустоте, и холод мира – как холод тела, из которого вылетела душа. И когда наконец снова ощущаешь Его присутствие, больше уже ничего не нужно.
- Да, - сказал он. – Да, я знаю. Вопросы теряют смысл, поскольку Он и есть ответ.
- Как дети? – помолчав, спросила Хильдегарда.
- Старшие скучают, но молчат. Карл не хочет обижать мачеху; девчонки, Аделаида с Ротрудой, боятся расстроить меня. Малыши уже начали забывать. Когда они подрастут, я должен буду рассказать им, какая ты была. Но вот что странно: я так хорошо тебя знаю, что все сказанное будет полуправдой, потребует оговорок и уточнений. «Помните, дети, ваша мать была очень доброй» – да, но не только. «Она была самой храброй женщиной на свете» - правда, но не вся. Что я им скажу?
- Скажи: «Я похоронил вашу мать и лишь после этого возвратился к своей армии». Это почти то же самое, как если бы ты в знак траура отпустил бороду, - рассмеялась Хильдегарда.
- В походе я не всегда успеваю побриться. К тому же трехдневная щетина – шанс получить стрелу при встрече с мятежниками не сразу, а лишь когда разглядят франкскую кольчугу и коня не местной породы. Почему-то бритый подбородок бросается в глаза в первую очередь.
- Мне пора, Карл, - грустно улыбнулась Хильдегарда. – Я больше не приду. Не изменяй своей новой королеве.
- Это выше моих сил, милая. Передай привет Роланду и маме. Скажи им, что я скучаю.
- Они недалеко, как и я. Но ты должен думать о тех, кто по эту сторону.
- Я должен своим вассалам, я должен подданным, я должен Церкви, я должен Папе, я должен Фастраде и даже Пипину, которому дал неподходящую мать. Быть королем не так легко и приятно, как думают многие.
- Вот потому Фулрод так и решил. Твой брат не понимал этого, а ты понимаешь. И ты справишься. Ты очень сильный.
- А то. Впору запрягать и пахать.
Их руки почти соприкоснулись, разделенные невидимой, но осязаемой преградой, похожей на тонкое стекло. «Стекло» было теплым. Оно затуманилось, как от дыхания, и Хильдегарда скрылась в этом тумане.