Альтернативная история
Запись из дневника Степана Игнатьевича, слесаря 5-го разряда Путиловских электрических сетей. Санкт-Петербург, 1973 год.
15 октября.
Встал затемно, как всегда. Машина Анны Васильевны, нашего дежурного по дому, уже гудела во дворе – глуховатый, размеренный звук парового котла. Не то что эти редкие заморские «спиртовые таратайки», что стрекочут, как кузнечики. Наша «Победа-Т» – паровая, конечно. На угольных брикетах. Чистая, тихая. Анна Васильевна растапливает её за час до выхода, чтобы пар держал давление.
Чайник на плите у нас чугунный. Плита – всё ещё дровяная. Благо, дрова по талонам дают, отходы с лесопилки. Поставил чугунок с кашей греться, сам пошел умываться. Водопровод горячий есть, от городской теплоцентрали – той самой, что отапливает весь наш квартал. Там, говорят, котлы с целый пароход, жрут угля – страсть. Зато в квартире тепло, и вода течет.
На работу я еду на трамвае. Он наш, путиловский, электрический, ходит как часы. По набережной смотрю в окно: Нева вся в угольных баржах. Их таскают маленькие буксиры-«угольщики», дымящие густым черным дымом. Это – дыхание империи. Без угля всё встанет. А на том берегу – лесопилка, дымит по-белому. И элеватор. И кирпичный завод. Город пахнет углем, деревом и дымом. Привык.
На заводе – своя атмосфера. Гул динамо-машин, шипение паровых приводов на тяжелых прессах. У меня участок – обслуживание электромоторов. Без смазки никуда, но смазка у нас особенная, на основе рапсового масла. Запах, конечно, специфический, но не едкий.
Обедал в столовой. Суп в жестяной миске, котлета. Вилок-ложек каких-нибудь легких и цветных не видел никогда. Всё – алюминий, жесть, дерево. Даже стаканчики для чая – стеклянные, многоразовые. Моя супруга, Маша, всё жалуется: стирать бельё вручную тяжело. Стиральные машины-автоматы есть, но они огромные, на цех или большой дом, и дико дорогие. Больше пара и электричества жрут, чем паровоз. Так что крутим вальки сами.
После смены зашел в гастроном. Несешь с собой сетку и сумку. Упаковки почти нет. Селедку завернут в бумагу, масло сливочное – в пергамент, колбасу нарежут и тоже в бумагу. Молоко в бидон свой. Видел раз импортную шоколадку в фольге – диковинка. Легких прозрачных мешков – не бывает. Всё тряпичное, матерчатое, бумажное.
Вечером сын Мишка уроки делал. Учебники толстенные, бумага серая, но прочные. Ручка перьевая. По радио передавали концерт, потом речь о новых успехах в электрификации Сибири и о том, как наши дирижабли установили рекорд скорости на линии Москва-Владивосток.
Вышел покурить на балкон (табак, конечно, в папиросной бумаге). Город внизу – не ослепительная иллюминация, как на западных открытках, а ровный, теплый свет ламп накаливания. Мерцают огни в окнах. Слышен далекий гудок паровоза с Финляндского вокзала и ответный, басистый, с реки – это угольный грузовик-пароход идет.
Лег спать на льняных простынях, под шерстяным одеялом. Думал, ехать ли на выходные к родне в Гатчину. Поезд – да, паровой, два часа. А вот личного паровика у нас нет – это для самых богатых, кто может кочегара нанять. У нас в кооперативе два электромобиля на двадцать семей – записывайся за месяц.
Иногда по телевизору (тяжеленный, в деревянном корпусе) показывают старые фильмы, где фантасты рисуют мир с летающими автомобилями и городами из хрусталя. Смешно. Наш мир другой. Он прочнее, тяжелее, из дерева, металла и пара. Он пахнет дымом, деревом и озоном после грозы. И движется он не на лихом взрыве, а на ровном, могучем давлении пара и тяге электричества.
И вроде ничего не хватает. Разве что... тишины. Тишины без этого вечного, привычного, успокаивающего гула – гула работающего парового сердца.