Я и подумать не могла, что обычный семейный ужин обернется такой драмой. Даже не драмой, а целым представлением, где мне отвели роль главной злодейки. А всего-то и нужно было, что промолчать, как я это делала годами. Но в тот вечер что-то сломалось внутри. И я сказала правду. Простую, неприглядную правду, о которой все знали, но предпочитали делать вид, что ее не существует.
Сергей, мой муж, сначала замер, а потом его лицо исказилось. Таким я его видела редко. Обычно он спокойный, рассудительный, обходительный. Но тут в его глазах читалась почти что ненависть. Зачем, спросите вы, все это нужно было? Зачем ворошить прошлое, поднимать на поверхность то, что старательно прятали? Видимо, я просто устала.
Тайна за семью печатями
Началось это давно, когда мы только поженились. Мама Сергея, Зоя Михайловна, с первого дня дала понять, что я не совсем вписываюсь в их семейный уклад. Свекровь — это же отдельный вид искусства, да? Сначала я наивно думала, что со временем притрутся, полюбит она меня, как свою. Но нет. Медленно, но верно, она выстраивала стену между мной и Сережей.
Мелкие колкости, якобы невинные замечания, пассивное осуждение. «Ой, Машенька, ты не подумала подать к ужину торт, Сереженька так его любит». Или: «Странно, Маша, что ты все еще не завела знакомства с нашими друзьями, это же так важно для статуса». Всегда с улыбочкой, всегда с нарочитой вежливостью. Я сначала пропускала мимо ушей, потом стала сжимать зубы, а потом просто научилась игнорировать.
Сережа, мой любимый Сережа, как будто не замечал. Или не хотел замечать. Когда я пыталась заговорить об этом, он отделывался фразами типа: «Мама просто такая у нас, добрая, но прямая». Или: «Ну, что ты, она же не со зла». А я чувствовала, что зла, очень со зла. И вот это его «не со зла» стало моей личной пыткой.
Наш канал Фиолет Рум
Момент истины
Ужин был по случаю дня рождения Сергея. Круглая дата — 35 лет. Собрались близкие. Все, как обычно: шутки, тосты, смех. Зоя Михайловна щебетала, как птичка, демонстрируя всем, какая она заботливая мать и гостеприимная хозяйка. А я сидела и вспоминала.
Как она «забыла» передать Сергею, что я жду его после работы у театра. Он приехал домой, я в слезах. Она потом «ой, совсем из головы вылетело». Как «потеряла» мое приглашение на свадьбу своей племянницы, из-за чего Сережа пошел один, и все потом перешептывались. Опять: «Ну, что ж ты, Машенька, мне так жаль, я думала, ты сама с ней созвонишься».
И таких моментов было не счесть. Каждое ее действие, направленное на то, чтобы хоть как-то меня задеть, умалить, я помнила. И вот, когда она, в очередной раз, начала говорить о том, как «Сереженька всегда был таким самостоятельным и сам принимал решения, не то что некоторые…», я не выдержала.
«Мам, ну зачем ты так?» — попыталась я мягко. Она тут же перебила, с улыбкой, полной яда: «Да я же любя, Машенька, ты что. Просто Сережа знает себе цену, а некоторые…»
И тут меня прорвало. Я посмотрела ей прямо в глаза, и голосом, который, кажется, даже меня саму удивил, сказала:
«Знаете, Зоя Михайловна, вот этот ваш «любя» он уже лет десять отравляет мне жизнь. И вы прекрасно это понимаете. Все эти ваши «забыла», «ой, не подумала», «не со зла» — это все прекрасно продуманные уколы. И Сережа об этом знает. Я знаю. Все знают. Хватит уже делать из меня дурочку».
Тишина. Звенящая, давящая. Все замерли с вилками в руках, с недопитыми бокалами. Зоя Михайловна побледнела. Сережа же. Он смотрел на меня, и в его глазах читался шок, переходящий в гнев.
Буря после затишья
Конечно, ужин был испорчен. Зоя Михайловна нашла в себе силы, чтобы собраться, изобразить оскорбленную невинность и удалиться. Все остальные гости тоже, пожелав скорейшего «устранения конфликта», ретировались. Мы остались одни. Я и Сергей.
Он начал кричать. Не просто говорить громко, а именно кричать, да так, что стены, казалось, дрожали. «Как ты могла?!» – это было самое мягкое из того, что я услышала. «Ты унизила мою мать! Ты разбила ей сердце! Я всегда знал, что ты слишком резка, но это… это переходит все границы!»
Я, честно, была в растерянности. Мне казалось, что наконец-то я расставила точки над «и», что наконец-то он увидит, поймет. Что мы, наконец, поговорим об этом открыто. Но он требовал одного: «Ты немедленно извинишься перед ней. Немедленно. Это единственный способ спасти наш брак».
От этих слов у меня перехватило дыхание. Извинюсь за правду? За то, что я наконец-то позволила себе не терпеть?
Вот сижу я сейчас, смотрю на него, спящего рядом, и думаю. Муж, которого я, казалось, знала всю свою жизнь, превратился в чужого человека. Его требование звучит как приговор. Приговор нашей жизни, где не будет места ни моему голосу, ни моему достоинству.
Я сказала правду. Всего лишь правду. И за это теперь должна поплатиться?