Наро-Фоминский суд в тот день напоминал провинциальный вокзал: люди входили и выходили с одинаково обречёнными лицами, охранник зевал так широко, будто хотел проглотить турникет, а в воздухе висела усталость, перемешанная с запахом мокрых курток и канцелярской бумаги.
Алексей Долматов, он же Гуф, стоял у стены, опершись плечом на холодную плитку, и смотрел в окно, где серый январь лениво изображал зиму. Он выглядел не как герой криминальной хроники, а как человек, опоздавший на собственную жизнь.
— Ну что, Алексей Сергеевич, готовы? — тихо спросил адвокат, поправляя галстук, будто собирался не в зал суда, а на выпускной вечер.
— А куда деваться, — усмехнулся Гуф. — Я, знаешь, уже ко всему готов. Кроме глупостей.
Он сказал это спокойно, без бравады. Даже с некоторой усталой иронией — как человек, который слишком долго живёт в режиме постоянных объяснений.
Суд как театр абсурда
Когда заседание открыли, выяснилось, что потерпевший не явился. Прокурор поднялся, заглянул в бумаги и произнёс фразу, от которой у всех в зале возникло ощущение дежавю:
— Прошу перенести слушание в связи с неявкой потерпевшего.
Судья кивнул так же буднично, как кивают в магазине, когда покупатель просит пакет.
Гуф повернулся к адвокату:
— Слушай, а это у нас сериал? Каждая серия заканчивается на самом интересном.
— Терпи, — шепнул защитник. — Иногда пауза работает лучше любого монолога.
После заседания журналисты выстроились у выхода плотной стеной. Микрофоны тянулись к Долматову, словно рыболовные крючки.
— Алексей, вы признаёте вину?
— Я никого не бил и тем более не совершал кражу, — отчеканил он. — Это всё.
И пошёл к машине. Mercedes стоял у обочины, как дипломатический корпус: молчаливый, неприступный, холодный. Дверь захлопнулась, двигатель тихо вздохнул — и суд остался позади, но история никуда не делась.
Баня, где всё пошло не по плану
Всё началось в банном комплексе — месте, где люди обычно смывают с себя лишние мысли и ненужные маски. Пар, деревянные стены, приглушённый свет. Гуф приехал с компанией, внёс предоплату — пятнадцать тысяч рублей — и попросил:
— Только без камер и лишнего шума. Хочется тишины.
— Понимаем, — кивнули сотрудники. — Всё будет спокойно.
Спокойствие продлилось ровно до момента расчёта. Когда речь зашла об оставшихся семидесяти восьми тысячах, атмосфера начала густеть, как пар в перегретой парилке.
— Мы договаривались на одну сумму, — сказал кто-то из персонала.
— А вы мне сейчас другую рисуете, — ответил Гуф. — Давайте без фокусов.
Слова цеплялись друг за друга, интонации становились жёстче. В какой-то момент появился сотрудник патрульно-постовой службы Михаил. По версии следствия, именно там случился конфликт, переросший в драку и отбор телефона — четырнадцатого айфона.
— Я вообще никого не трогал, — позже говорил Гуф знакомым. — Всё придумали.
Но протоколы утверждали иное: сотрясение, закрытая черепно-мозговая травма, ушиб уха, ущерб — шестьдесят восемь тысяч рублей. Камеры наблюдения якобы зафиксировали, как приятель держит мужчину, а Долматов наносит удары. Видео стало главным немым свидетелем, которому все верят и которого все трактуют по-своему.
— Камера не врёт, — сказал один из оперативников.
— Камера не думает, — возразил другой. — Она просто смотрит.
Репутация как отдельный персонаж
Гуф давно привык, что его имя живёт собственной жизнью. Оно ходит по новостям, как по коммунальной кухне: слушает чужие разговоры, вмешивается в споры и оставляет после себя запах табака и скандала.
— У тебя, Лёха, даже молчание — как заявление, — как-то сказал ему старый приятель.
— А я хотел бы иногда быть просто человеком, — ответил он. — Без подзаголовков.
Он понимал, что каждое его движение будет прочитано через призму прошлых историй, песен, интервью и мифов. В суде это ощущалось особенно остро: будто рядом с ним на скамье сидел не он, а его публичный образ — громкий, дерзкий, неудобный.
Камеры и тени
Записи с видеонаблюдения пересматривали десятки раз. Останавливались, приближали кадры, спорили о каждом жесте.
— Вот момент, — показывал следователь. — Видишь, рука поднимается.
— А кто именно бьёт? — уточнял адвокат. — Там всё смазано.
Видео, как старое зеркало, отражало только часть реальности. Остальное приходилось дорисовывать словами, догадками и эмоциями.
— Иногда мне кажется, что я уже осуждён, — тихо сказал Гуф адвокату. — Просто приговор ещё не распечатали.
— Ты не первый и не последний, — ответил тот. — Суд любит драму, но работает по бумаге.
Ожидание как отдельное наказание
Следующее заседание назначили на 30 января. Дата легла на календарь тяжёлым штампом. Время между судами стало для Гуфа странной паузой: он жил, ел, ездил по делам, но всё делал как будто в скобках.
— Чувствую себя героем плохого сериала, — признался он однажды. — Каждая серия — одно и то же ожидание.
— Главное, чтобы финал был не трагический, — ответил знакомый.
Он старался держаться, но иногда ловил себя на том, что скучает по той самой тишине, за которую когда-то заплатил в бане. Тишине, где нет камер, микрофонов и чужих версий.
Первое, что бросается в глаза в этой истории, — это удивительная способность человека платить дважды за одно и то же удовольствие. Сначала — за тишину в бане, потом — за шум в новостях. И чем дороже обходится покой, тем громче о нём говорят. Парадокс отечественной действительности: если ты хочешь тишины, приготовься к оркестру.
Второе — это странная любовь публики к чужим падениям. Мы смотрим на них, как на аквариум с экзотической рыбой: вроде бы жалко, но глаз не оторвать. И каждый новый заголовок — как щепотка корма. Рыба мечется, публика довольна, редактор потирает руки.
И наконец, главное. История Гуфа — не столько про баню, айфон и протоколы, сколько про одиночество человека внутри собственного имени. Когда твоя фамилия звучит громче твоего голоса, доказать что-либо становится почти неприличной роскошью. Суд ещё впереди. А вот суд общественный уже давно вынес свой приговор — и обжалованию он не подлежит.