✋ Жизнь не всегда проста, но у нас есть один секретный инструмент — юмор. Он помогает пережить трудные моменты, сгладить острые углы и сохранить веру в лучшее.
Смех работает как маленькая терапия: меняет восприятие, снимает напряжение и дает силы двигаться дальше.
Поэтому предлагаю ненадолго отвлечься и зарядиться позитивом. Ниже вас ждет подборка ярких мемов — те самые картинки, что умеют моментально поднимать настроение.
Но есть и особенность: среди них написана мудрая притча. Её обязательно нужно прочитать до конца. Поверьте, она стоит того: вы не только улыбнётесь, но и возьмёте с собой важную мысль. 😉
Часовщик и тишина
Знаешь, бывает такое состояние - будто внутри тебя поселился рой встревоженных пчёл. Не больно, нет. Но непрерывно, назойливо, неумолимо: жужжащий фон ко всему на свете. Утренний чай кажется пресным, потому что мысли уже на бегу. Пение птиц за окном раздражает, потому что нарушает бесконечный внутренний монолог. Даже звёзды ночью кажутся какими-то торопливыми, нервически мигающими. Мир несётся куда-то, и ты несёшься вместе с ним, не зная, зачем и куда, но с тупым, животным чувством, что остановиться - значит проиграть.
Так жил Еремей. Жил - это громко сказано. Скорее, существовал в вечном, липком от пота, спешке. Он был искусным резчиком по дереву, его руки могли вдохнуть душу в сухую липовую плашку, превратить её в крылатую, вот-вот сорвущуюся с места сказку. Но в последние годы сказка из его рук уходила. Он вырезал на заказ - быстро, чётко, технично. Улыбки ангелов получались шаблонными, складки драконьих крыльев - однообразными. В его мастерской, пропахшей смолой и свежей стружкой, стоял гул. Гул дедлайнов, гул невысказанного раздражения, гул тихой паники от того, что время, как песок сквозь пальцы, утекает, а он только и успевает, что бежать за ним по пятам, задыхаясь.
Однажды, срывая очередной, слишком сухой и потому надколовшийся под резцом завиток, Еремей отшвырнул инструмент. Он упал на пол, засыпанный золотистыми кудрями стружек, с глухим, безнадёжным стуком. Тишина после этого стука была оглушительной. И в этой тишине он услышал свой собственный стук - бешеный, неровный, готовый вырваться из груди, стук сердца. Это был звук загнанного зверя.
«Всё, - прошептал он, и его голос прозвучал чужим, сиплым. - Хватит».
Он не знал, куда идти. Просто вышел из дома, из города, не взяв даже посох, только пустую флягу у пояса и кусок чёрствого хлеба в котомке. Он шёл проселочными дорогами, где пыль, поднимаемая ногами, медленно оседала в лучах заходящего солнца, превращаясь в золотую муть. Шёл через леса, где воздух был густым, как кисель, и пах влажным мхом, гниющими корнями и тайной. Шёл через поля, где ветер гулял вольготно, пригибая к земле спелые колосья, и шелест их был похож на тихий, вселенский пересуд. Он искал тишины. Абсолютной. Такой, чтобы в ушах зазвенело от непривычки. Такой, чтобы услышать, наконец, не этот внутренний гул, а что-то иное. Может, голос Бога. Может, просто - тишину.
Но странное дело: куда бы он ни приходил, тишины не находилось. В глухой лесной чащобе стучал дятел, отдаваясь эхом, будто великан строил где-то за деревьями дом. У тихого, зеркального озера квакали лягушки, и их булькающее пение было сложнее и ритмичнее любой городской музыки. Даже высоко в горах, где только камень да небо, свистел в расщелинах ветер, играя на скалах, как на флейтах с тысячами дыр. Мир не молчал. Он был полон звуков. И от этого открытия Еремею стало ещё тоскливее. Даже здесь, вдали от людей, покоя не было.
Отчаявшись, он забрёл в старую, полузабытую долину, зажатую между отрогами невысоких, но крутых сизых гор. Дорога сюда заросла бурьяном и малиной, и Еремею пришлось продираться сквозь колючие заросли, ощущая, как цепкие ветви тянутся к его одежде, будто пытаясь удержать, отговорить. Воздух здесь был иным - неподвижным, густым, словно выдержанным в подвале веков. И запах… не цветочный, не травяной. Слабый, едва уловимый запах машинного масла, старого дерева и… окислившейся меди. Запах времени, остановившегося в какой-то одной, очень давней точке.
В конце тропы, у самой скалы, стоял дом. Не изба, не хижина, а именно дом - двухэтажный, сложенный из тёмного, почти чёрного от времени бруса, с массивной, дубовой дверью и множеством маленьких, чистых, словно слезинки, стёкол в окнах. Крыша была покрыт мхом, и по её коньку, точно часовые, сидели воробьи, но не чирикали, а только поворачивали головы, провожая незнакомца чёрными бусинками глаз. Перед домом был разбит не огород, а странный сад: чёткие геометрические клумбы, где среди пряных трав росли не цветы, а… шестерёнки. Нет, это были живые растения, но их лепестки, стебли, листья складывались в идеальные окружности, треугольники, спирали. Камень в центре сада был не просто валуном, а отполирован до зеркального блеска, и в его поверхности, как в линзе, отражалось сдвинутое, искривлённое небо.
Еремей замер на краю этого сада. Внутренний гул, преследовавший его всё это время, вдруг сменился настороженной, звенящей тишиной. Но не той, которой он жаждал. Эта тишина была… наполненной. Как чаша, полная до краёв чистой, холодной водой, готовая в любой момент перелиться.
Дверь дома скрипнула - не резко, а протяжно, задумчиво, будто дом сам решил вздохнуть, - и на порог вышел старик. Высокий, сухопарый, в простой льняной рубахе навыпуск и таких же штанах. Лицо его было похоже на старую, добрую карту: морщины лучами расходились от глаз, глубокие борозды пролегли от носа к строго сжатым губам. Но глаза… глаза были не старые. Ясные, серые, как дождевая вода, они смотрели на Еремея не с удивлением, не с подозрением, а с мягким, понимающим вниманием, будто ждали его много лет и вот, наконец, дождались.
- Заблудился, путник? - голос у старика был низким, бархатным, и каждое слово в нём звучало отдельно, отчеканенно, будто он взвешивал их, прежде чем отпустить в мир.
- Нет, - с трудом выдавил из себя Еремей. Горло пересохло. - Ищу… Тишину.
Старик слегка склонил голову набок, и в уголке его губ дрогнула тень улыбки.
- Тишину? Интересная цель. А ты уверен, что именно её ищешь? Войди. Ты как раз к полдню подошёл.
Еремей переступил порог. И его обволокло.
Представь себе пространство, где воздух не просто висит, а пульсирует. Мерно, глубоко, как лёгкие спящего гиганта. Мастерская занимала весь первый этаж, но это была не мастерская - это был организм. На длинных дубовых столах, на полках, взбиравшихся до самого потолка, на специальных стойках и даже на части пола стояли, лежали, висели часы. Всех возможных и невозможных видов и размеров. Карманные, с крышками, украшенными тончайшей эмалью с изображением забытых созвездий. Напольные, в резных корпусах из морёного дуба, где блестели латунные гири, похожие на спелые груши. Настенные, с циферблатами, на которых вместо цифр были выгравированы знаки зодиака или фазы луны. Солнечные, песочные, водяные, огненные - механизмы, отсчитывающие время движением тени, струйки, пламени.
И все они шли.
Но вот что поразило Еремея больше всего: этот лес маятников, этот хор тикающих и бьющих сердец не создавал гула. Не было того какофонического нагромождения звуков, которого следовало бы ожидать. Звуки сливались воедино, образуя нечто целое, невероятно сложное и… невыразимо прекрасное. Это была музыка. Нет, не мелодия с нотами и тактами. Это была симфония самого Времени. Глубокий, размеренный бас маятника старинных напольных часов задавал фундаментальный ритм, пульс бытия. Ему вторили, наслаиваясь, смягчая, обогащая, тысячи более высоких, звонких, шелестящих, щёлкающих голосов. Тик-так маленького хронометра сливалось с мерным капаньем водяных часов, сухой пересыпкой песка, тихим шипением пламени в масляной лампаде-огневых часах. Это был не шум. Это был Голос. Голос порядка, скрытого в самой ткани мира.
Еремей стоял, не в силах пошевелиться, впитывая это звучание кожей, лёгкими, сердцем. Его собственный, дикий, неровный стук начал замедляться, выравниваться, пытаясь подстроиться под этот всеобщий, величественный ход.
- Садись, - сказал старик, указывая на массивную скамью у камина, в котором, однако, не горел огонь, а стояла ещё одна, непостижимо сложная конструкция из зеркал и линз, ловившая солнечный зайчик и, казалось, направлявшая его вглубь механизма. - Меня зовут Созонт. А ты, я вижу, человек, у которого собственные часы спешат. Или отстают. Чаще всего они и спешат, и отстают одновременно - вот в чём парадокс.
- Как… как они не заглушают друг друга? - прошептал Еремей, всё ещё не в силах оторвать взгляд от этого великолепного хаоса-порядка.
- А зачем им глушить? - Созонт подошёл к одному из столов, взял в руки крошечную, величиной с ноготь, шестерёнку и, приставив к глазу увеличительное стекло на гибкой медной ножке, принялся что-то подтачивать тончайшим напильником. Звук был похож на стрекотание сверчка. - Они не соревнуются. Каждый выполняет свою партию в общем хоре. Маятник не торопится стать пружиной. Песчинка не завидует капле. Каждый движется в своём ритме, отведённом ему устройством мира. А я лишь… слушаю. И иногда помогаю тем, кто свой ритм забыл или сбил.
Он говорил, не отрываясь от работы, и его слова вплетались в общую симфонию, становясь её частью.
- Я искал тишины, - повторил Еремей, но уже без прежней отчаянной требовательности. Слова звучали как признание.
- И нашёл её, - кивнул Созонт, откладывая напильник и вставляя крошечную шестерёнку в некий сложный механизм, похожий на звёздный глобус. - Она - вот. Тишина - это не когда ничего не звучит. Это когда всё звучит в согласии. Ты хотел выключить мир, чтобы не слышать собственной дисгармонии. Но выход не в том, чтобы заглушить оркестр. Выход в том, чтобы настроить свой инструмент.
- Как? - в голосе Еремея прозвучала мольба.
Созонт поднял на него свои ясные, дождевые глаза.
- Останься. Помоги мне. Руки у тебя, я вижу, знающие. А чтобы услышать свой ритм, нужно сначала научиться слышать ритмы другие. Самые простые. Вот.
Он подвесил перед Еремеем на тонкой шёлковой нити простой, без корпуса, маятник - медный шарик на стержне.
- Запусти его. И слушай. Не думай, просто слушай. Пока не услышишь, как его тиканье совпадёт с биением твоего сердца.
Еремей, скептически, тронул шарик. Тот качнулся, зашуршав нитью, и начал отсчитывать секунды: раз… два… раз… два… Звук был монотонным, скучным. Сердце Еремея билось чаще. Он попытался дышать глубже, замедлиться. Ничего не выходило. Маятник жил своей жизнью, он - своей. Это было невыносимо. Он хотел уже схватить эту глупую железяку и швырнуть её в стену, но встретил спокойный взгляд Созонта и сдержался. Просто сидел. Слушал. Минуты текли, сливаясь в часы. Шарик раскачивался. Тик… так… Тик… так…
И постепенно, незаметно, словно туман рассеиваясь, Еремей начал различать в этом простом звуке отголоски чего-то большего. Тик - это был удар малого молоточка в колокольчик где-то на полке. Так - сухой шелест падающей в верхнюю колбу песчинки в огромных песочных часах у окна. Его собственное дыхание начало выравниваться, становиться глубже. Он не заставлял себя. Это происходило само. И в какой-то миг - он даже не смог бы сказать, когда именно, - два ритма совпали. Удар сердца пришёлся на «тик», пауза - на «так». И в этой точке совпадения родилось нечто новое. Не звук. Ощущение. Ощущение лёгкой, ненавязчивой, но прочной связи с этим помещением, с этими часами, с этим стариком, тихо работающим за столом. Ощущение, что он не одинок в своём измерении времени. Что он - часть этого общего, сложнейшего хода.
Созонт, не оборачиваясь, кивнул, будто почувствовал это совпадение кожей спины.
- Неплохо. Для первого дня. Теперь - вот этот механизм. Он давно хрипит на высокой ноте. Найди, какая шестерёнка зацепила соседнюю не той стороной зуба.
Так начались дни Еремея в доме Часовщика. Он не учился ремеслу в привычном смысле. Он учился слушать. Слушать не ушами, а кончиками пальцев, когда брал в руки хрупкий анкерный спуск. Слушать кожей, улавливая малейшую вибрацию заведённой пружины. Слушать даже носом - Созонт мог по запаху масла, едва уловимому постороннему запаху трения, определить, где в механизме назревает проблема.
Еремей узнал, что у каждого механизма есть своя душа, свой характер. Старинные напольные часы «Дедушка» были важным, неторопливым философом. Их бой, низкий и бархатный, был не просто отметкой времени, а размышлением о нём. Маленькие каретные хронометры, некогда трясшиеся в экипажах, были юркими, нервными, вечно куда-то спешащими существами. Астрономические часы со звёздными картами были мечтателями, их тиканье было размеренным, отстранённым, будто они считали не минуты, а вечность.
Однажды, разбирая и смазывая сложный механизм музыкальных часов, Еремей спросил:
- Созонт, а разве сам мир - не такой же механизм? Со своими шестерёнками-планетами, пружинами-силами, маятником… чем является маятник мира?
Старик, чистивший крошечные трубочки флейт в другом механизме, задумался.
- Хороший вопрос. Думаю, маятник мира - это дыхание. Вдох и выдох. День и ночь. Жизнь и смерть. Рождение звезды и её угасание. Но механизм мира настолько сложен, Еремей, что мы, мелкие винтики в нём, не в силах охватить его целиком. Мы можем только чувствовать свой собственный, маленький такт и пытаться не выбиваться из общего ритма. А для этого нужно быть внимательным. Очень внимательным.
Он подошёл к дальнему углу мастерской, к объекту, скрытому под большим холстом из плотного льна.
- Я тут много лет тружусь над одним механизмом. Не часовым. Вернее, не только часовым. Он… особенный. Хочешь взглянуть?
Под холстом скрывалось нечто, от чего у Еремея перехватило дыхание. Это была сфера. Примерно в человеческий рост диаметром. Но не цельная. Она была собрана из тысяч, десятков тысяч тончайших медных, латунных, стальных обручей, колец, дуг, переплетённых между собой с непостижимой геометрической точностью. Внутри этой ажурной, подобной паутине из металла и света, сферы плавали, вращались, качались на тончайших осях сотни маленьких элементов: шарики, диски, фигурки животных и людей, звёздочки, кристаллы. Всё это было подсвечено изнутри мягким, золотистым светом, исходившим от лампы, скрытой в основании. И вся эта невероятная конструкция пребывала в движении. Медленном, плавном, гипнотическом. Никаких моторов, никаких видимых пружин. Одни части, казалось, приводили в движение другие через невидимые связи, через толчки, передаваемые по цепочке. Шарик, скатываясь по желобку, задевал рычажок, тот поворачивал крылышко птицы, птица клювом толкала звёздочку, звёздочка, вращаясь, смещала целый пояс из обручей… И всё это - почти бесшумно. Только лёгкий, мелодичный перезвон, похожий на звон хрустальных бокалов, да едва слышное шуршание-шелест трущихся друг о друга полированных поверхностей.
- Это… что это? - смог выговорить Еремей.
- Я называю его «Сердцевина», - тихо сказал Созонт, и в его голосе прозвучала нежность, с какой говорят о живом, дорогом существе. - Это моя попытка… понять. Не время даже. Скорее, ту самую гармонию, о которой мы говорим. Видишь, здесь нет единого источника движения. Каждая часть и движима, и движуща. Каждый толчок, каждое колебание рождается внутри и передаётся дальше. Иногда кажется, что оно вот-вот остановится… но нет, где-нибудь в другом его конце кристаллик перекатывается, давая новый импульс. Оно вечно. Пока цело. Пока в согласии.
Он замолчал, наблюдая, как в глубине сферы медленно разворачивается цепочка движений, запускающая вращение крошечного серебряного глобуса.
- Его и чинить-то нельзя в привычном смысле. К нему можно только прислушиваться. И очень, очень бережно помогать, если какая-то связь ослабла. Иногда я часами просто сижу и смотрю. И нахожу в этом покой, который не найти ни в одной тишине мира.
Еремей понял. Этот «механизм» и был воплощённой тишиной-гармонией. Не статичной, а живой, дышащей, бесконечно сложной. Смотреть на него было всё равно что смотреть в самую суть мироздания, но не пугающую и холодную, а удивительно красивую и логичную.
Дни текли, превращаясь в недели. Еремей всё реже вспоминал о своей прежней жизни, о гуле в голове. Он научился чинить часы не руками, а слухом, находя неисправность по едва уловимому сбою в общем хоре. Он научился различать десятки оттенков звука: сухой щелчок здорового анкерного вилки и влажный, прилипчивый щелчок того, что требует смазки; звонкий, бодрый бой медного колокола и глуховатый, усталый бой колокола, в котором появилась трещинка. Его собственные движения стали плавнее, точнее. Он уже не хватал инструменты, а позволял им самим ложиться в руку, когда это было нужно. Мысли перестали скакать, как обезьяна по лианам. Они текли, как тягучий, золотой мёд - медленно, сладко, целесообразно.
Однажды вечером, когда за окном розовели вершины гор и длинные тени садовых «шестерёнок» ложились на идеально подстриженную траву, Созонт сказал:
- Завтра утром я уйду. Ненадолго. В соседнюю долину, к старому другу-геологу. Он нашёл какой-то необычный кварц, который, как он думает, может стать идеальным камнем для опоры в особо точных часах. Мне нужно посмотреть. Пробуду дня три.
Еремей почувствовал лёгкий укол тревоги. Остаться одному в этом царстве тикающих часов, с этой громадной, живой «Сердцевиной»?
- А… как же всё это? - он махнул рукой вокруг.
- Будет идти, как шло, - улыбнулся Созонт. - Теперь ты часть этого хора. Ты слышишь его. Ты чувствуешь. Если что-то собьётся - ты поймёшь. И поможешь. Я доверяю тебе, Еремей.
Эти слова «я доверяю тебе» прозвучали для Еремея весомее любой клятвы. Он кивнул, сглотнув комок в горле.
На следующее утро Созонт, взяв небольшой рюкзак и посох с набалдашником в виде сферы, похожей на его творение, ушёл. Его высокая, прямая фигура растворилась в утренней дымке у начала горной тропы.
И в доме воцарилась… не тишина. Звук остался. Но он изменился. Будто исчез один, очень важный, басовитый инструмент из оркестра. Еремей ходил по мастерской, прислушиваясь. Часы шли. «Сердцевина» медленно вращала своими кружевными сферами. Но чего-то не хватало. Того самого чувства абсолютной, нерушимой цельности.
Он сел на скамью у холодного камина и закрыл глаза. И просто слушал. Сначала он слышал только отдельные звуки: тик-так, кап-кап, шелест-шелест. Потом они начали складываться в узоры. Потом узоры стали складываться в нечто большее. Он вдруг осознал, что слышит не просто звуки механизмов. Он слышит дом. Скрип половицы под собственной тяжестью, когда ветер с горы нажимает на стену. Тонкий, высокий звон где-то на чердаке - может, осколок стекла, зажатый в стропиле. Ровное, спокойное гудение… Земли. Да, это был едва уловимый, низкочастотный гул, идущий снизу, из самых недр. Мир не молчал. Он говорил на тысяче языков, и Еремей начал понимать их грамматику.
Он провёл так несколько часов. Когда открыл глаза, в мастерской уже царили мягкие сумерки. Он встал, зажёг несколько масляных ламп с матовыми стёклами, и тёплый, живой свет заиграл на полированных боках часов, выхватывая из тьмы то гранёный кристалл гири, то стрелку, замершую между цифрами. Он подошёл к «Сердцевине». В полумраке она казалась ещё более волшебной, похожей на застывшую звёздную туманность. И тут он заметил неладное.
В верхней части сферы, там, где особенно густо переплетались тонкие обручи, движение замедлилось. Один из крошечных серебряных шариков, который обычно бежал по сложной траектории, замер, застряв в развилке двух прутиков. Вся цепочка движений ниже него тоже замирала, ожидая толчка. «Сердцевина» не остановилась, но её дыхание стало прерывистым, хриплым.
Сердце Еремея екнуло. Паника, холодная и знакомая, попыталась сжать горло. «Созонта нет. Ты всё испортишь. Ты не справишься». Он отогнал эти мысли, как назойливых мух. Вспомнил глаза старика: «Я доверяю тебе». Вспомнил, как учился слушать.
Он не полез внутрь сферы с инструментами. Он сел напротив неё, скрестив ноги на полу, и стал смотреть. Слушать. Не ушами - их обмануть легко. Всем существом. Он наблюдал за тем, как свет лампы скользит по металлу, как тени двигаются, как вибрирует воздух вокруг застрявшего шарика. Минуты текли. Он дышал в такт с медленным, ещё работающим ритмом нижних ярусов сферы. И постепенно он начал понимать. Проблема была не в том, что шарик застрял. Проблема была в том, что чуть выше ослабла, растянулась микроскопическая шёлковая нить, которая в нужный момент должна была чуть качнуть одну из осей, чтобы та освободила путь для шарика. Нить была не порвана, а просто потеряла натяжение. Ей нужен был крошечный, нежный толчок.
Еремей встал, подошёл к столу Созонта. Среди множества инструментов он нашёл тот, что был нужен: длинный, тонкий, как конский волос, медный прутик с упругим, загнутым под прямым углом кончиком. Он вернулся к сфере. Замер. Прислушался ещё раз. Поймал момент в ритме движения, когда соседняя часть механизма делала лёгкий вздох-паузу. И в этот миг, едва касаясь, почти не дыша, он ввёл прутик в лабиринт обручей. Кончик дрожал, но рука была твёрдой. Он нашёл ту самую, ослабевшую нить. Не потянул, не дёрнул. Просто поднёс к ней прутик, дал ей немного опереться, восстановить упругость… и мягко, с чувством, отвёл в сторону, натягивая до нужного, едва ощутимого усилия.
Раздался тихий, звонкий щелчок. Шарик дрогнул, сорвался с места и покатился по желобку, весело постукивая. Рычажок качнулся, крылышко птицы взмахнуло, звёздочка завертелась, пояс обручей сместился… и вся огромная, сложная машина жизни «Сердцевины» вновь задышала ровно, плавно, гипнотически. Золотой свет внутри неё словно стал ярче, теплее.
Еремей отступил назад, опустив прутик. В груди у него пело. Не от гордости. От чего-то иного. От чувства глубокого, бездонного, абсолютного согласия. С этим механизмом. С этим домом. С тикающими часами вокруг. С горами за окном. С самим собой. Он не заглушил мир. Он услышал его шепот и ответил своим, тихим, точным движением. В этот момент внутри него воцарилась та самая Тишина. Не пустота, а полная чаша. Гармония.
Он просидел так до самого утра, не двигаясь, просто слушая, как мир поёт свою бесконечную, прекрасную песню, и как его собственное сердце бьётся в унисон с её вечным, мудрым ритмом.
Когда через три дня вернулся Созонт, он, переступив порог, остановился и прислушался. Потом медленно обошёл мастерскую, внимательным взглядом скользя по часам, по «Сердцевине». Его взгляд остановился на Еремее, который тихо работал за верстаком, вправляя стекло в старинные карманные часы. Руки Еремея двигались плавно, без суеты. Лицо было спокойным, освещённым изнутри тем самым светом, что исходил от «Сердцевины».
- Я слышу, - тихо сказал Созонт, - что в мое отсутствие оркестр играл слаженно. И что в нём появился новый, очень чуткий дирижёр.
Еремей поднял на него глаза. И улыбнулся. Без слов. Слова были бы лишними в этой совершенной симфонии понимания.
Он прожил у Созонта ещё несколько месяцев. Но однажды утром, глядя, как первые лучи солнца зажигают искры на медных обручах «Сердцевины», он понял, что пришла пора. Не потому, что ему стало скучно или тесно. А потому, что урок был усвоен. Тишина, которую он искал, теперь жила в нём. Она не была привязана к этому дому, к этим часам. Она была внутри, как умение дышать.
Он собрал свою небольшую котомку. Созонт стоял на пороге, и в его глазах светилось то же понимание.
- Возвращаешься в шум? - спросил он.
- Возвращаюсь в мир, - поправил его Еремей. - Но теперь я знаю, что шум - это просто множество отдельных голосов, не нашедших своего места в хоре. И, может быть, я смогу помочь некоторым из них настроиться. Хотя бы своему собственному. Спасибо, Созонт.
- Не мне, - покачал головой старик. - Ты сам нашёл то, что искал. Я лишь предоставил тебе помещение для прослушивания. Иди с миром. И помни - твой маятник теперь качается в такт с чем-то большим. Слушай его. И всё будет хорошо.
Еремей вышел из долины. Обратная дорога казалась ему иной. Шум ветра в кронах был не просто шумом, а многоголосым разговором деревьев. Стрекот кузнечиков в траве - сложным ударным ритмом. Даже грохот телеги по мостовой в первой же деревне не резал слух, а был просто одним из голосов в общей полифонии жизни. Он вернулся в свою мастерскую. Пыль лежала на всём толстым, бархатным слоем. Он не стал судорожно её сметать. Он открыл окно, впустил воздух, сел за верстак. Взял в руки кусок липы, который год назад отложил как неудачный. Прикоснулся к дереву пальцами. Оно было тёплым, живым. Он закрыл глаза. Прислушался. К тихому шепоту дерева, к стуку собственного сердца, к далёкому, но ясному отголоску того вселенского хора из дома Часовщика. И только тогда взял резец.
Первое движение было неспешным, уверенным. Стружка снялась длинной, упругой, ароматной лентой. Он не вырезал на заказ. Он не торопился. Он слушал форму, которая дремала внутри дерева, и просто помогал ей родиться. Это была птица. Но не та, что рвётся в небо. А та, что сидит на ветке, наклонив голову набок, и слушает. Слушает мир. И в её позе, в изгибе шеи, в чуть прикрытых глазах-бусинах была вся та тишина, всё то умиротворение, которое Еремей принёс из далёкой долины.
С тех пор к нему потянулись люди. Не только за заказами. Просто посидеть. Подержать в руках одну из его новых, удивительно живых и спокойных работ. Подышать воздухом его мастерской, где теперь тоже стояло несколько простых, но безупречно точных часов, чьё тиканье создавало лёгкий, убаюкивающий фон. Они спрашивали его секрет. Он улыбался и говорил: «Научитесь слушать. Не мир вокруг - он и так кричит. А тот тихий, ровный стук у себя внутри. Найдите его. И позвольте всему остальному звучать в такт с ним. В этом - вся тайна».
И глядя на его спокойные руки, на его ясные глаза, люди, сами того не замечая, начинали дышать глубже. И на миг в их собственной, вечно спешащей, вечно гудящей голове воцарялась та самая, драгоценная Тишина. Не пустота. А полная, глубокая, целительная гармония.
И вот что остаётся после этой истории, как тёплое послевкусие от чашки самого травного, самого успокаивающего чая: истинный покой - не в бегстве от мира и его голосов, а в умении найти внутри себя ту самую, неторопливую, вечную точку отсчёта, ту тихую, но незыблемую ось, вокруг которой вращается всё сущее. Это как научиться слышать в разноголосом хоре симфонического оркестра не какофонию, а ту самую, основную тональность, в которую вписана каждая нота. И когда ты находишь эту внутреннюю ноту, этот собственный, чистый звук своей души, весь остальной мир - со своим ветром, дождём, гулом городов и шепотом трав - не оглушает тебя, а встраивается в твою личную, неповторимую, и оттого бесконечно прекрасную мелодию бытия. Ты больше не борешься с шумом. Ты становишься его дирижёром. И в этом - глубочайшее, сладчайшее умиротворение.
ВСЕ ЛУЧШИЕ МЕМЫ и ПРИТЧИ - ЗДЕСЬ 👇
.
Друзья, если вам нравятся мои публикации - вы можете отблагодарить меня. Сделать это очень легко, просто кликайте на слово Донат и там уже как вы посчитаете нужным. Благодарю за Участие в развитии моего канала, это действительно ценно для меня.
Поблагодарить автора - Сделать Донат 🧡
.