Московские монастыри, они как дозорные на страже истории. И у каждого свой характер, свое предназначение. Но если Новодевичий — это аристократ, Данилов — труженик, то Донской монастырь… Это призрак, это грёза. Он возник из видения накануне боя, из сна, приснившегося царю в ту самую роковую ночь 1591 года. Казы-Гирей, крымский хан, был уже у ворот Москвы. Ночи не было — была тревожная, молчаливая молитва Федора Иоанновича перед иконой. Иконой Донской Божьей Матери. Она была с Дмитрием Донским на Куликовом поле и теперь снова она была с русскими воинами, чтобы остановить нового врага. И было ведение русскому царю, что он делает все правильно, что с русскими бог.
И история нам говорит: никакой грандиозной битвы под Москвой не произошло. Войско хана, простояв сутки, не приняв битвы, обратилось в паническое бегство, подставляя себя под удары русского оружия. Не чудо ли? Я не знаю. Но точно одно: там, где стояла походная церковь Сергия Радонежского с той самой иконой посреди русского стана, царь повелел возвести каменную обитель.
Так в 1591 году на «диком поле» началась жизнь Донского монастыря — не столько как духовного центра, а скорее как форпоста, последнего звена в оборонительном кольце, призванного охранять Москву с юга. Каждая его башня, каждая бойница в стене, словно каменный вопрос: что, если бы не то видение, что, если бы не та победа? Монастырь нам напоминает о вечном соседстве веры и оружия, молитвы и борьбы.
Первым вознесся над «диким полем» Малый собор, строгий и легкий, с пирамидой кокошников, уходящих в небо. Говорят, что строил его — Федор Конь, строитель стен Белого города Москвы, один из немногих архитекторов Руси, чьи имя дошло до нас через века... Так монастырь встал на страже Москвы.
А век спустя, в 1684 году, началось строительство его брата, Большого собора, уже одетого в пышные одежды барокко Нарышкинского стиля. Его начали строить при царевне Софье и её сестре Екатерине Алексеевне. Словно мужское начало воинского стана сменилось женским — упорным, щедрым, стремящимся к вечной красоте.
Но отличительной чертой Донского монастыря, монастыря-призрака, это его Некрополь. Некрополь Донского — это отдельное государство, Сен-Жерменское предместье мертвой Москвы. История тут высечена в камне и написана на надгробиях.
Гуляя по дорожкам некрополя, вы увидите, как проступает иной лик России. Вот могила Владимира Ключевского, человека, смотревшего на русскую историю без восторга и страха. Вот памятник Петру Чаадаеву, первому философу, который осмелился взглянуть на своё отечество с тоской. Чуть дальше — прах Александра Солженицына и Ивана Шмелева. Также, совсем недавно был захоронены один из лидеров Белого движения генерал А. И. Деникин с женой, и ближайший сподвижник Колчака, генерал В. О. Каппель, а также русский философ И. А. Ильин с женой. Между ними — века, но их объединяет одно, мысли о Родине, небезразличие к судьбе России. Монастырь собрал тех, кто думал о России. Они молчат, но их молчание — самый громкий разговор в этих стенах.
Но есть здесь и другая, неожиданная страна. В склепах Большого собора — целый грузинский пантеон. Цари и царевичи в изгнании, нашедшие приют и вечный покой под сенью русской иконы. Царевич Александр Арчилович, генерал-фельдцейхмейстер Петра I, умерший в шведском плену. Его отец, царь Арчил, основатель первой грузинской типографии в Москве. Это особая тема — монастырь как узел имперских связей и судеб, как пристань для потерявших трон.
Идя дальше, мы возвращаемся к Большому собору, где найдем, может быть, самую главную могилу монастыря. Патриарх Тихон, патриарх Московский и всея России, первый после восстановления патриаршества в России. Человек, имя которого связывают с борьбой церкви против большевиков, но не стоит забывать, что именно Тихон в 1917 приветствовал февральскую революцию и свержение монархии Романовых. Но ведь главной целью его жизни было восстановление независимости церкви от мирской власти. Его судьба — отдельная глава летописи не только обители, но и России. Здесь, в Донском, после революции он провел последние годы своей жизни, под неусыпным надзором, «перенося клевету и травлю». Его смерть в 1925 году была больше, чем кончиной. Но его история на этом не закончилась и монастырь долго хранил его тайну: во время ремонта в 1989 году в Малом соборе нашли гроб с нетленными мощами Тихона. Чудо? Для верующих — да. Для обычного человека - интересный факт. Факт, который доказывает: здесь, в монастыре ничто не умирает окончательно. Тела уходят, но тени остаются и иногда являются вновь.
Но самое страшное и поразительное в судьбе Донского монастыря началось тогда, когда он, казалось, умер. В 1926 году его закрыли. В его кельях поселились не иноки, а воспитанники интерната, зазвучали не молитвы, а гудение молочной фермы. Казалось, конец. Но нет. История, особенно наша, любит парадоксы. Донской монастырь, лишившись души, обрел новую миссию. Он стал главным некрополем для Москвы, которой не стало. Сюда, в «архитектурную резервацию», повезли обломки уничтожаемого прошлого.
Вот, к примеру, на восточной стене монастыря холодный бронзовый горельеф. Это — ангелы с храма Христа Спасителя. В другом месте — наличники Сухаревской башни, фрагменты белокаменного узорочья церкви Успения на Покровке. Здесь же, во дворе, десятилетиями лежали, как трупы, разобранные Триумфальные ворота с площади Брестского вокзала. В церкви Архангела Михаила, бывшей усыпальнице Голицыных, устроили музей мемориальной скульптуры, собрав надгробия со снесенных кладбищ.
Это был не музей. Это была братская могила. Монастырь, сам едва живой, стал пристанищем для духов убитых храмов, для «старой, дореволюционной Москвы». И, возможно, это и спасло его самого. То, что было музеем архитектуры, не снесли. То, что стало складом истории, уцелело. Спасение через смерть — вот формула Донского монастыря XX века.
Сейчас монастырь вернулся к жизни. Возрождение, начавшееся после возвращения Церкви в 1991 году, реставрация, голоса монахов вместо гудков фабрик. Монастырь жив. Но он полон теней. Тени воинов Федора Иоанновича, тени грузинских царей, тени философов и писателей, тени революционеров, принесших сюда каменные осколки храмов.
Этот монастырь — сама Россия: вечная, многострадальная, поднимающаяся из пепла, но никогда не отпускающая свое прошлое. Монастырь не просто памятник. Он — зеркало. Глядя в его стены, мы видим все свои победы, все свои беды и все свои чудеса, рожденные на грани отчаяния и веры.
Монастырь я посетил пасмурным зимним утром. После обильного снегопада, засыпавшего Москву белоснежными сугробами. Может быть, поэтому и впечатления мои вышли немного мрачными. Но поверьте, и белоснежный Малый собор Донской Богоматери и ряды старинных, засыпанных снегом надгробий производят сильное впечатление. И зайдя в храм, я на самом деле, почувствовал себя немного ближе к богу, и почувствовал связь со всеми русскими людьми, что молились и боролись в стенах этой обители. И тут на самом деле очень красиво. Обязательно нужно сюда приехать и летом, и осенью.
Еще немного фотографий из прогулок по монастырям :
Николо-Угрешский монастырь в Дзержинске
Николо-Перервинский монастырь в Москве