Валентин Серов
Валентин Серов казался человеком строгим и невозмутимым, без намека на улыбку. Его внешность и прямолинейность скрывали богатый внутренний мир, и мало кто мог представить, что в нем живет искра юмора. Тем удивительнее и радостнее были моменты, когда он позволял себе пошутить. За кажущейся суровостью, по словам близкого друга Константина Коровина, скрывалась «душа, полная удивительного юмора и смеха».
Серов, человек обстоятельный и вдумчивый, подходил к своим шуткам с тщательностью. Он готовил их как произведения искусства, стремясь к безупречности.
Однажды, создавая портрет Николая II, Серов с болью в сердце поведал о финансовых трудностях журнала «Мир искусства». Император, проникшись сочувствием, обещал выделить журналу щедрую ежегодную дотацию в тридцать тысяч рублей. Серов, переполненный радостью, тут же поделился этой чудесной новостью с коллегами из редакции.
Вскоре он вернулся в редакцию, неся с собой завершенный портрет. С трепетом "усадив" его во главе стола, расположив руки императора на столешнице, Серов задрапировал холст, слегка приглушил свет и замер в ожидании. Первый же вошедший в комнату застыл в изумлении и невольно воскликнул: «Здравствуйте, Ваше Императорское Величество!».
Наблюдая изумление и легкий испуг Александра Бенуа, Льва Бакста и других коллег, Серов радовался искренне, как ребенок. Это было высшим признанием его таланта как портретиста! Ведь в первые секунды никто из них не усомнился, что сам император лично прибыл, чтобы убедиться в надежности своего благородного вложения. Его шутка была наполнена любовью к друзьям и гордостью за свое мастерство.
Савва Мамонтов
В отличие от уравновешенного Серова, Савва Мамонтов был душой компании, искрометным и жизнерадостным. Именно его остроумные шутки породили забавное прозвище "Коров и Серовин", намертво приклеившееся к неразлучным друзьям – Серову и Коровину.
Однажды, после душевного вечернего чаепития в уютном Абрамцево, Мамонтов с теплотой пригласил дорогих гостей – Репина, Коровина, Васнецова и Поленова – в свою мастерскую. Репин в те дни был очарован испанским искусством, с восторгом твердил, что испанцы пишут ярко и колоритно. И тут, словно по волшебству, в мастерской Мамонтова оказался портрет кисти неизвестного испанского мастера.
«И вдруг, я замираю от удивления – на мольберте стоит мой этюд, трогательный образ женщины в небесно-голубой шляпе, утопающей в солнечном свете сада," – писал в своих воспоминаниях Константин Коровин. – "Этот этюд когда-то взял у меня Поленов."
Репин, взглянув на этюд, проникновенно произнес: «Да, истинный испанец! Видно, как смело и сочно он пишет. Великолепно! Но это живопись ради живописи. Испанец, вне всякого сомнения, с огромным темпераментом…»
И тут Савва Иванович, с лукавой улыбкой в глазах, воскликнул: «Да вот же он, этот испанец! Это – Коровин! Чего вам еще нужно? Тоже ведь брюнет, чем не настоящий испанец?» И, обняв меня крепко, Савва Иванович залился искренним, заразительным хохотом.
Рокуэлл Кент
В 1905 году остров Монеган, что в штате Мэн, принял в свои объятия Рокуэлла Кента, человека, ищущего не только вдохновение, но и пристанище. Здесь он самозабвенно трудился, не гнушаясь никакой работы. Социалист по убеждению и неутомимый работник, он без страха брался за самые тяжелые задачи: бурил землю в поисках воды, добывал омаров из морской пучины, возводил дома, вкладывая в каждый камень частицу своей души. И лишь затем, утолив жажду труда физического, он обращался к холсту, стремясь запечатлеть увиденное и прочувствованное. Вскоре жители острова, проникшись к нему глубоким уважением, перестали видеть в нем очередного "городского художника". Они полюбили его всем сердцем и приняли как своего.
И вот, когда Рокуэлл Кент решил разделить свою жизнь с избранницей, привозя ее с материка, весь остров ликовал. Нарядные островитяне, полные радости и предвкушения, встречали их на берегу с оркестром, музыка которого звучала как гимн любви, и с искрящимся шампанским, символом счастья. Фотографы, стараясь запечатлеть этот волшебный момент, щедро расходовали магний, а журналист торопливо записывал каждую деталь для светской хроники, словно боясь упустить хоть малейшее проявление радости. Юные девушки вздыхали, мечтая о такой же любви. Но в этой общей эйфории поначалу никто не заметил, что невеста ростом значительно превосходит Рокуэлла, да и сложена она подозрительно атлетически.
Вскоре правда раскрылась, словно гром среди ясного неба: "невестой" оказался близкий друг художника, издатель Джордж Путнем, устроивший гениальную шутку!
Но Рокуэлла Кента отличало не только поразительное трудолюбие и талант, но и удивительное чувство юмора, которое не покидало его даже в самые сложные моменты жизни. Однажды, когда поэт и критик Луис Унтермайер опубликовал в одном из нью-йоркских журналов обидную эпиграмму, Кент не стал мстить или обижаться. Он принес домой коровью лепешку, запек ее в духовке, превратив в своеобразный "пирог", и отправил это кулинарное "творение" Унтермайеру в знак прощения и отсутствия злобы.
Джеймс Уистлер
Уистлер, чье имя навсегда связано с безумием, что он невольно посеял в душе умудренного критика Джона Рескина, автор скандальной книги, где в сарказме находил искусство, уже в юном возрасте познал темные радости эпатажа. Он словно бы танцевал на грани, испытывая пределы дозволенного.
В семнадцать лет, полный надежд и юношеского максимализма, Джеймс Уистлер поступил в суровую военную академию Вест-Пойнт. Хрупкий, с глазами, затуманенными близорукостью, он словно был не из этого мира. Его колкие замечания, дерзкий вид и полное равнодушие к установленным порядкам вызывали глухое раздражение у строгих наставников. Но уважение к отцу, прославленному военному инженеру, ограждало его от немедленного исключения.
И вот, на уроке картографии, ему, курсанту Уистлеру, было поручено изобразить мост. И он, словно вдохновленный самой природой, создал картину: тихая река, утопающие в зелени берега, изящный каменный мост. А на мосту… дети, с удочками, полные надежд на улов. Преподаватель, раздраженный этой идиллией, потребовал убрать детей. Уистлер, с внешней покорностью, перенес их на берег. Но гнев ментора вспыхнул с новой силой: "Убрать детей совсем!". И Уистлер снова подчинился, но в его сердце уже зарождалась буря. На следующем рисунке, вместо детей, на берегу стояли два скорбных надгробных камня… Два безмолвных свидетеля грустной утраты.
И что самое поразительное, из Вест-Пойнта Джеймса Уистлера исключили не за этот трагический рисунок, не за эту тихую, но глубокую месть. А за то, что на экзамене по химии, рассказывая о кремнии, он начал со слов: "Кремний — это газ…". Какая ирония судьбы!
Владимир Татлин
В 1913 или, возможно, 1914 году, Владимира Татлина направили в Берлин с важной целью: он должен был играть на бандуре, демонстрируя народное русское искусство. Татлин воспринял это важное задание с искренним воодушевлением. Он был предан бандурам, создавая их своими руками, вкладывая в каждый инструмент частичку своей души. И, конечно же, Берлин был лишь отправной точкой – дальше его сердце рвалось в Париж, к Пикассо, чьим гением он был по-настоящему очарован.
По легенде, которую так любил рассказывать сам Татлин, он, скрывшись за темными очками, сидел на парижской мостовой перед мастерской Пикассо, изливая душу в звуках бандуры. Пикассо, конечно же, не смог устоять перед этим ярким образом и пригласил Татлина позировать. В мастерской, словно в волшебном лесу, на нитях качались скрипки, расчлененные на части. И вот, момент истины: Пикассо вышел, а вернувшись, замер в изумлении – слепой музыкант прозрел! С лихорадочной страстью он зарисовывал все, что его окружало. Шутка удалась, и сам Пикассо признавал, что эта встреча оставила глубокий след в его душе.
И в другой раз, с юмором и нежностью, Владимир Евграфович разыграл своего вечного оппонента, Казимира Малевича. Устав от его пламенных речей о превосходстве беспредметности, Татлин, конструктивист до мозга костей, выбил из-под Малевича стул, мягко приговаривая: «Почувствуй теперь геометрию и цвет на собственном опыте!». Так, с любовью и иронией, он жил и творил, Владимир Татлин.
Джотто ди Бондоне
Джотто ди Бондоне, гениальный живописец, с чьим именем связывают начало эпохи Возрождения, был не только одарен талантом, но и обладал искрометным чувством юмора. Однажды он по-доброму подтрунил над своим наставником, Чимабуэ, изобразив на лице персонажа его картины настолько реалистичную муху, что бедный мастер, будучи введен в заблуждение, долго пытался ее прогнать, прежде чем осознал шутку.
Когда весть о таланте Джотто достигла Ватикана, папа Бенедикт XI направил своего эмиссара, дабы тот убедился в справедливости слухов. Посланник, встретившись с художником, попросил его продемонстрировать свое мастерство. И Джотто, лишь одной кистью, ловко вывел безупречный круг. Гонец, почувствовав себя обманутым, все же представил работу понтифику.
Папа, проявив мудрость и проницательность, разглядел истинный гений Джотто и пригласил его для работы в соборе Святого Петра. С тех пор в Тоскане появилась поговорка «O di Giotto», что означает: «ты круглее, чем джоттовское О», ну или как "полный глупец".
Сальвадор Дали
О вызывающих поступках Сальвадора Дали можно писать бесконечно – вся его жизнь словно тщательно спланированный, гениальный спектакль. Среди бесчисленных эксцентричных выходок, которые Дали устраивал, особое место занимает его встреча с Арамом Хачатуряном. Сердце сжимается от жалости к великому композитору!
Во время гастролей в Испании Арам Ильич организовал через агента встречу с прославленным художником, предвкушая волнительную беседу. В назначенный час за ним приехал лимузин, который доставил его в роскошный особняк Дали. Дворецкий, словно бездушный механизм, провел его в гостиную, предложил занять место за пышно накрытым столом и сообщил, что хозяин задерживается. О, какое унижение!
Прошло мучительно долгих час, и терпение Хачатуряна лопнуло. Он попытался уйти, но двери оказались заперты! Отчаяние охватило его. Он стучал, взывал о помощи, но всё тщетно. Голод начал терзать его, и он принялся за еду и питье. Ещё час прошел, и возникла острая потребность в туалете. Когда его терпение иссякло окончательно, двери распахнулись, но что он увидел! Некоторые утверждают, что в тот момент несчастный Хачатурян уже справлял нужду в дорогую вазу. И тут из скрытых динамиков оглушительно загремел «Танец с саблями», а безумный Дали, абсолютно голый, промчался верхом на швабре через комнату и исчез. Дворецкий, как ни в чем не бывало, объявил об окончании аудиенции и вручил Хачатуряну альбом репродукций с надписью: "На память о незабываемой встрече". Какое же глубокое потрясение испытал тогда Хачатурян!