Есть разница между быть гостем и быть экспонатом. Гостю рады, его ждали. Экспонат же рассматривают с холодным, аналитическим интересом, иногда одобрительно кивая, но всегда сохраняя дистанцию. Именно таким экспонатом — диковинным «провинциальным талантом», «проектом Алисы» — почувствовал себя Марк, когда она решила посвятить его в реалии своей столичной жизни. Её намерения были, без сомнения, благими: помочь ему «влиться», «почувствовать атмосферу», «понять контекст». Но результат оказался для него испытанием куда более тяжёлым, чем любая репетиция.
Урок первый: Консерватория. Величественное здание с колоннами, внутрь которого он ступил с благоговейным трепетом. Воздух здесь был другим — не пыльным и творческим, как в его мастерской, а торжественным, насыщенным столетиями дисциплины и гения. Из-за каждой двери доносились обрывки музыки: кто-то оттачивал сложнейший пассаж Рахманинова, где-то репетировал струнный квартет. Звуки не жили своей жизнью, как у него в студии — они были частью великой, непрерывной традиции, машины по производству совершенства.
Алиса вела его по коридорам, кивая знакомым — молодым виртуозам, строгим профессорам. «Это Марк, мой партнёр по конкурсу «Диалог», композитор», — представляла она, и на него обрушивался поток оценивающих взглядов. Взглядов, которые спрашивали: «А что ты здесь забыл? По какому праву?». Он ловил обрывки фраз: «…интересный эксперимент Алисы…», «…посмотрим, что из этого выйдет…». Его «Осенняя симфония» в этих стенах казалась ему вдруг невыносимо наивной, детским лепетом на фоне монументальных симфоний, чьи портреты авторов висели на стенах.
В классе, где Алиса когда-то занималась, она попросила его сыграть что-нибудь на безупречном концертном рояле. Он сел, и его пальцы, такие уверенные дома, вдруг стали деревянными. Инструмент звучал слишком идеально, слишком безжалостно, обнажая малейшую фальшь. Он сыграл отрывок, и звук показался ему плоским, лишённым души в этой стерильной акустике. «Неловко», — пробормотал он, вставая. «Ты просто не привык к хорошей акустике», — деловито заметила Алиса, не понимая, что для него это был не вопрос акустики, а вопрос легитимности. Он чувствовал себя самозванцем в храме.
Урок второй: Светский раут. Вечером того же дня его ждало ещё более суровое испытание. Приём после камерного концерта в узком кругу «значимых людей»: меценатов, критиков, звёзд классической сцены. Алиса была в своём элементе — в чёрном вечернем платье, с безупречной улыбкой, она парила по залу, легко ведя беседы на трёх языках, ловко отпуская светские шутки. Её представили как «восходящую звезду» и «смелого экспериментатора». Его — как «многообещающее открытие из глубинки».
Марк стоял у стены с бокалом минеральной воды, который он не решался пить, чтобы не пролить, и чувствовал себя как инопланетянин, высадившийся на званый ужин к королеве. Язык, на котором здесь говорили, был для него иностранным. Речь шла не о музыке, а о контрактах, грантах, имидже, «правильных связях» и «стратегическом позиционировании». Кто-то пожилой, с орденской планкой на лацкане, спросил его: «А вы следуете традициям новой Венской школы или всё же находитесь под влиянием минимализма?». Марк растерялся. Он не следовал никаким «школам». Он просто писал музыку, как дышал. Его честный ответ: «Я… стараюсь быть искренним», — вызвал вежливые, снисходительные улыбки. «Милый», — услышал он шёпот за своей спиной.
Он наблюдал, как Алиса, сияющая, принимает комплименты, как её учитель, маэстро Гордеев (высокий, седой, с пронзительным взглядом, от которого у Марка похолодело внутри), одобрительно кладёт руку ей на плечо, о чём-то говорит с ней тихо. Она кивает, её лицо — маска почтительного внимания. И Марк вдруг с болезненной ясностью осознал пропасть. Её мир был миром иерархий, где каждое слово, каждый жест, каждая нота имели свой вес и цену. Его мир был миром тишины и чувства, где ценность имела только искренность. Эти два мира говорили на разных языках и, казалось, никогда не поймут друг друга.
К концу вечера у него начала болеть голова от напряжения, от фальшивых улыбок, от необходимости постоянно контролировать каждое своё движение, чтобы не сделать что-то «не так». Он поймал взгляд Алисы через зал. Она улыбнулась ему — впервые за вечер искренне, по-человечески. Но даже в этой улыбке он увидел не понимание его мучений, а удовлетворение от того, что она «показывает ему жизнь». Она не видела, как ему плохо. Она видела полезный опыт.
Когда они наконец вышли на прохладный ночной воздух, он сделал глубокий вдох, как будто вынырнул из-под воды.
«Ну как впечатления?» — спросила она, поправляя прядь волос. Её голос звучал бодро, она была заряжена энергией этого вечера.
Марк молчал, подбирая слова, которые не прозвучали бы как обида или слабость. «Очень… ярко. Много имён. Спасибо, что взяла с собой».
Она уловила фальшь в его тоне и нахмурилась. «Ты выглядел потерянным. Нужно учиться держаться в такой среде. Это важно».
«Для кого важно? Для победы?» — спросил он, и в его голосе прозвучала нечаянная горечь.
«Для всего, — твёрдо сказала она. — Музыка — это не только то, что звучит на сцене. Это ещё и люди, которые дают тебе эту сцену. Их нужно уметь… располагать к себе».
Он смотрел на неё, на эту прекрасную, уверенную, блестящую девушку, которая так естественно существовала в мире, где он был слепым кротом, и чувствовал, как между ними вырастает новая, невидимая стена. Не из-за музыки. Из-за жизни.
Они молча доехали до его гостиницы. Перед тем как выйти, он обернулся. «Алиса, а тебе там, сегодня, было хорошо? По-настоящему?»
Она замерла. Вопрос застал её врасплох. «Хорошо? Это… работа. Необходимая часть работы».
Он кивнул. Больше он ничего не сказал. Но он понял. Для неё этот мир был работой, тяжёлой, но привычной. Для него он был пыткой. И в этой разнице было всё.
Поднимаясь в номер, он понимал, что сегодня проиграл. Не Алисе и не конкурсу. Он проиграл битву за то, чтобы остаться собой в её мире. И теперь ему предстояло решить: надевать ли маску и учиться играть по чужим, блестящим правилам или оставаться «милым провинциалом», которого терпят только из-за его таланта и связей с Алисой. Это был выбор, от которого зависело не только их выступление, но и что-то гораздо более важное — его собственная душа.