В старых рассказах часто мелькает странная деталь: ребёнка будто бы звали, но как будто не по-настоящему. Имя было, но какое-то временное. Словно его ещё не решились произнести вслух полностью.
В традиции считалось, что имя — это не просто слово. Оно связывает человека с миром, делает его узнаваемым, «закреплённым». А младенец в первые дни и недели воспринимался как существо ещё не до конца здесь. Он только входил в жизнь, привыкал к дому, к голосам, к свету.
Поэтому настоящее имя могли не называть сразу. Использовали ласковые прозвища, уменьшительные, иногда нарочито простые или даже неблагозвучные. Не чтобы обидеть, а чтобы не торопить. Имя будто бы ждало момента, когда ребёнок окрепнет и «останется».
В народных представлениях всё новое требовало осторожности. Слишком раннее называние считалось поспешным — как если бы поставить точку там, где ещё идёт движение. Имя должно было лечь на человека, а не опережать его.
Со временем этот смысл исчез. Осталось лишь общее представление о «странных старых обычаях». Сегодня имя выбирают заранее, обсуждают, произносят сразу и много раз. Мы привыкли фиксировать всё быстро — документы, слова, статусы.
Но раньше важнее было не назвать, а дать время. Время привыкнуть друг к другу, дому, жизни. Имя приходило как завершение, а не как начало.
Иногда кажется, что мы и сейчас чувствуем это интуитивно — когда называем детей ласково, иначе, чем в паспорте. Будто настоящее имя всё равно раскрывается не сразу.