В маленькой деревне, где река зимой становится белой от мороза, а ели стоят такие густые, что кажется — держат небо на своих плечах, жил дед Иван. Ему было уже семьдесят восемь, но он сам говорил: «Семьдесят восьмая зима — это просто хорошая разминка перед настоящей жизнью».
Дом у деда стоял на отшибе, за старым яблоневым садом. Небольшой, почерневший от времени, с резными наличниками, которые когда-то вырезал ещё его отец. Каждую осень Иван заново красил их в небесно-голубой цвет — «чтоб ангелы, пролетая, не промахнулись».
В этом году Новый год он ждал особенно сильно.
Внуки — Маша и Лёшка — обещали приехать. Не просто «может быть», а твёрдо, с датой, с номером поезда и даже с фотографией уже купленных билетов в чате. Маша написала: «Деда, мы едем! Готовь свою фирменную солянку и не вздумай всю ночь полы мыть, как в прошлый раз». Лёшка приписал одним словом: «Мандарины!!!»
Иван улыбнулся тогда так, что даже старый шрам над бровью, заработанный ещё в молодости на лесосплаве, разгладился.
С двадцать четвёртого декабря началась тихая, важная суета.
Сначала он вымыл окна. Не просто протёр — вылизал до скрипа, до той прозрачности, когда кажется, что между комнатой и заснеженным садом вообще нет стекла. Потом долго выбирал, какие занавески повесить: старые, кружевные, мамины, или новые, с маленькими снежинками, которые купила в прошлом году дочка по видеозвонку. Выбрал старые. Они пахли домом.
Двадцать пятого он пошёл в погреб. Спускался медленно, держась за перила, которые сам когда-то точёные выстругивал. В погребе было холодно и торжественно, как в старом соборе. Иван зажигал старую керосиновую лампу и разговаривал с банками:
— Ну что, квашеная капусточка, поедешь в солянку?
— Солёные грузди, вы у меня на особом счету, не подведите…
— Свеколка, красавица моя, без тебя цвет не тот будет…
Он набирал продукты неспешно, с чувством. Будто каждую банку спрашивал разрешения.
Двадцать шестого числа он затопил баню. Не для себя — для внуков. Заранее. Знал, что приедут уставшие, продрогшие, с вокзальным запахом в волосах. Пусть сразу в тепло, в пар, в запах берёзовых веников.
Двадцать седьмое — день пирогов. Иван месил тесто руками. Никакого комбайна, никаких современных штучек. Только деревянная кадка, старый передник с петушками и тихое напевание без слов. Он испёк:
— три капустных,
— два с грибами и луком,
— один с маком и мёдом (Маша в детстве могла три штуки съесть),
— и маленький, особый, с вишней из собственного сада — для Лёшки, который всегда говорил: «Деда, у тебя даже вишня по-другому кислая».
Двадцать восьмое — ёлка. Не искусственная, упаси Бог. Настоящая, небольшая, но пушистая, которую он сам срубил в ближнем бору ещё в начале декабря и держал в холодных сенях. Когда он внёс её в дом, по комнате поплыл густой, праздничный, чуть горьковатый запах хвои. Иван украшал медленно, с толком. Старые стеклянные шары, которым уже под пятьдесят лет, самодельные соломенные ангелочки, конфеты в блестящих обёртках, шишки, покрытые серебряной краской из баллончика (Лёшка в прошлом году сказал, что это «космически круто»).
На макушке — красная звезда. Та самая, которую Маша в пять лет назвала «самой красивой звездой во всей галактике».
Двадцать девятое — уборка. Полы, конечно, он всё-таки вымыл. И потолок протёр. И даже старые фотографии на стене выровнял по ниточке.
Ночью он почти не спал. Лежал, смотрел в потолок и слушал, как потрескивают дрова в печке. Думал о том, как Маша будет рассказывать про свой университет, как Лёшка станет показывать какие-нибудь дурацкие видео из телефона, как они будут смеяться над его старыми шутками, которые он рассказывает уже пятнадцать лет подряд, а они всё равно смеются.
Тридцатое декабря пришло слишком быстро.
Он встал ещё в темноте. Растопил печь. Поставил вариться бульон для солянки. Порезал колбасу, ветчину, огурцы, лимоны — всё тоненько, как любят дети. Потом пошёл на улицу — встречать утро.
Снег шёл крупными, медленными хлопьями. Дед Иван стоял без шапки, смотрел вверх и говорил вслух:
— Ну вы там… только доедьте нормально. Поезд не опаздывай. Таксисты не грабители. Дороги не скользкие. Всё у вас будет хорошо, слыхали?
Вечером тридцатого он накрыл стол. Белая скатерть, которую хранил только для самых главных дней. Хрустальные рюмки, которые обычно стояли в серванте. Тарелки с голубыми петушками. Всё как полагается.
А потом сел у окна и стал ждать.
Часы показывали десять вечера. Потом одиннадцать. Потом полночь.
Телефон молчал.
В половине первого он всё-таки написал Маше:
«Добрались, солнышки мои?»
Ответ пришёл через сорок минут.
«Деда, прости пожалуйста… У Лёшки внезапно температура под 39. Врач сказал — грипп. Нас увезли в инфекционку прямо с вокзала… Новый год будем встречать в больнице… Я так плачу, деда, ты не представляешь…»
Иван долго смотрел на экран. Потом аккуратно положил телефон экраном вниз.
Встал. Медленно подошёл к столу. Погладил скатерть.
Потом взял самую большую тарелку, положил на неё два пирожка с маком, кусок ватрушки, горсть мандаринов, налил в маленькую рюмочку домашней наливки из чёрной смородины.
Вынес всё это на крыльцо. Поставил на перила. Сверху накрыл чистым полотенцем.
Вернулся в дом, сел в старое кресло у печки.
Долго молчал.
А потом тихо, почти шёпотом, сказал:
— Ничего, ребятки. Бывает. Главное — живые. Главное — дышите. А я тут… подожду. Новый год-то каждый год приходит. И вы ещё приедете. Обязательно приедете.
Он не плакал. Только глаза стали очень блестящие, как у мальчишки, который слишком долго ждал Деда Мороза.
За окном всё падал и падал снег.
А на крыльце, под белым полотенцем, тихо остывали пирожки и мандарины — новогодний стол для тех, кто очень хотел приехать, но не смог.
И где-то далеко, в больничной палате, Маша вдруг сказала Лёшке:
— Знаешь… я чувствую, что деда нас всё равно ждёт. Он всегда ждёт.
И Лёшка, несмотря на жар, улыбнулся:
— Конечно ждёт. Он же дед Иван.
А в деревне, на краю света, за окном старого дома горел свет.
И пахло пирогами, хвоей и ожиданием — самым тёплым запахом на свете.