Основано на реальных событиях. Группа сталкеров спустилась в заброшенную шахту «Черёмуховская-Глубокая». Их камеры зафиксировали фигуры в касках, уходящие в туннель. Но в тот день смена под землю не спускалась — уже 20 лет
В Кузбассе, среди множества законсервированных и заброшенных шахт, есть одна с особой репутацией — «Черёмуховская-Глубокая». Её закрыли в конце 90-х после серии необъяснимых обвалов в новых, казалось бы, устойчивых пластах. Местные обходили её стороной, но для сталкеров и охотников за острыми ощущениями она была Меккой. Ходили слухи о звуках отбойных молотков в пустых штольнях и о тенях, мелькающих на периферии зрения. Мы решили проверить их.
Нас звали «Команда «Глубина»: я (бывший маркшейдер, знающий шахты), Саня — сильный и бесстрашный «двигатель», и Витя — наш технарь, обвешанный камерами с ИК-подсветкой и датчиками. Нашей целью был самый глубокий горизонт, где, по легендам, и происходили самые странные вещи. Мы знали, что идём на нарушение, но любопытство было сильнее.
Спуск по ржавым лестницам ствола был адом. Воздух становился густым, пахнущим сыростью, угольной пылью и… озоном, что само по себе было странно. На отметке минус 300 метров мы вошли в основной штрек. Фонари выхватывали из темноты покосившиеся крепи, вагонетки, навсегда застывшие на рельсах. Тишина была абсолютной, давящей. Наши шаги отдавались гулким, многократным эхом, словно кто-то шёл параллельно, за стенкой пласта.
— Стой, — Витя поднял руку. Он смотрел на экран портативного детектора ЭМП. Стрелка зашкаливала. — Здесь какое-то бешеное поле. Такого не бывает.
В этот момент мы все услышали скрежет. Чёткий, металлический, ритмичный. Как будто кто-то в отдалении вгрызается отбойным молотком в угольный пласт.
— Запись пошла, — прошептал Витя, наводя основную камеру в сторону звука.
Мы двинулись на звук, который, вопреки законам акустики, не становился ни громче, ни тише. Он просто был, как радиостанция, пойманная в камне. И тогда наши фонари выхватили из темноты их.
В конце штрека, метрах в пятидесяти, в сторону тупиковой выработки, шли три фигуры в шахтёрских касках с фонарями. Они шли друг за другом, не разговаривая, не оглядываясь. Их движения были плавными, почти механическими.
— Эй! — крикнул Саня, нарушая гнетущую тишину. — Вы кто? Здесь опасно!
Фигуры не обернулись. Они просто дошли до развилки и свернули влево, в забой, который по всем нашим картам был полностью завален после аварии 1998 года. Их фонари мелькнули и исчезли.
Мы остолбенели. Сталкеры? Но их экипировка выглядела устаревшей, советской. И они вели себя слишком… правильно. Как рабочие, идущие на смену.
— Бегим, — сдавленно сказал я. Инстинкт кричал, что мы видели то, чего видеть не должны.
Мы почти бегом пошли назад, к стволу. Витя, бледный как полотно, всё время смотрел на экран камеры, где шла прямая трансляция.
— Ребята… смотрите, — он показал нам экран.
На записи, в момент, когда мы увидели фигуры, в кадре был только пустой, тёмный штрек. Никаких шахтёров. Но когда Витя навёл камеру на ту самую развилку, куда они ушли, на экране они появились. Более того — последний из троих на секунду остановился, обернулся и посмотрел прямо в объектив. Его лицо под каской было неразличимо, просто тёмное пятно. Но чувство, что это пятно видит нас через камеру, было физическим. Потом он махнул рукой. Не как приветствие. А как знак «идите за мной». И скрылся.
Мы вырвались на поверхность, задыхаясь от адреналина и страха. Первым делом поехали в ближайший посёлок, к старому шахтёру, дяде Мише, который работал на «Черёмуховской» до самого закрытия. Купили ему бутылку, показали скриншот с камеры.
Старик долго молчал, глядя на снимок, потом осушил стопку.
— Бригада Кротова, — хрипло сказал он. — Трое. 12 сентября 98-го. Их там завалило в том самом забое. Выемку вели, штрек крепили… и всё. Обвал. Даже тел не достали. Решили, что пласт «гудит» — сам по себе обрушился. Говорили, перед этим они в жалобной книге писали, что в новых выработках кто-то ходит. Слышат шаги. Думали, газ, галлюцинации. — Он посмотрел на нас мутными глазами. — А выходит, они не одни там работали. Кто-то уже был. И тем «кто-то» их работа… не понравилась.
Тогда мы сложили пазл. Бешеное электромагнитное поле. Звуки работы. Фигуры, видимые только на электронику. Мы видели не призраков в бытовом смысле. Мы видели энергетический отпечаток катастрофы. Петлю во времени, где последняя смена обречённой бригады навечно идёт на свою гибель, возможно, завлекая других, чтобы… заполнить пустоту? Или чтобы предупредить?
Но самое жуткое мы обнаружили позже, дома, при детальном разборе записи. Когда последний шахтёр махнул рукой, за его спиной, в темноте забоя, на долю секунды вспыхнули ещё десятки огоньков. Как фонарики на касках. Целая толпа. Будто в том завале работала не одна бригада. А много. Из разных времён.
Мы больше не ходим в шахты. Витя избавился от всех камер. Саня стал сильно пить. А я иногда просыпаюсь ночью от звука, похожего на далёкий скрежет металла о камень. И понимаю, что та смена всё ещё идёт. И, возможно, их жест «идите за мной» был не приглашением, а констатацией факта. Потому что однажды, когда придёт наше время, мы все спустимся в свою последнюю шахту. И, возможно, там, в темноте, нас уже ждут, чтобы протянуть каску и показать, где наше место в бесконечной смене, что работает в толще мира.