Я всегда была уверена, что буду кормить грудью.
Это казалось таким же неотъемлемым атрибутом материнства, как первое купание или колыбельная. На курсах нам показывали идиллические картинки, мама с умилением вспоминала, как кормила нас с сестрой «до последней капли». Я мечтала, что я правильно настрою грудное вскармливание и мой ребёнок будет пить грудное молоко минимум до 1,5 лет.
Но первые сутки после экстренного кесарева сечения поселили во мне смутную тревогу. Сынишка вяло брал грудь, а ощущения наполнения, о котором так много говорили, не было. «Молоко приходит на третьи-пятые сутки, всё в порядке», — успокаивали меня. На пятые сутки ничего не изменилось. Моя грудь оставалась мягкой и пустой.
Началась великая битва за ГВ. Я вызвала консультанта по ГВ. «Вы просто неправильно прикладываете, — сказала она. — И слишком нервничаете». Я купила самый дорогой молокоотсос и начала сцеживаться по режиму: каждые три часа, даже ночью. После 30 минут тщетных попыток в бутылочке появлялось 20-30 мл мутноватой жидкости. И каждый раз за секунду до этого на меня накатывало.
Сложно описать. Это было не чувство, а физиологическая буря: волна чернейшей, беспричинной тоски, почти отвращения к себе и ко всему. Мне хотелось бросить эту бутылочку, оттолкнуть молокоотсос и закричать. Через пару минут волна отступала, оставляя после себя дрожь в коленях и стыд. «Что со мной не так? — думала я. — "Нормальные матери" чувствуют приливы любви, а я — кто?» Я боялась момента сцеживания больше, чем боли от шва.
А вокруг звучал хор. Голоса сплетались в одну удушающую мелодию осуждения.
Свекровь, глядя на бутылочку со смесью: «А мы своих, бывало, до двух лет кормили. Никаких этих ваших смесей. Молоко от нервов пропадает, тебе бы успокоиться».
Подруга по телефону, кормящая своего годовасика: «Аня, ты просто не борешься! Надо чаще прикладывать, совсем убрать смесь. Организм поймёт. Потерпи, это же для ребёнка!»
Педиатр в поликлинике, бросая в карту: «Искусственное вскармливание. Ну что ж. Грудь совсем не пробовали давать?»
Каждая фраза была как нож. Я начинала верить, что я — сломанная модель матери. Я ненавидела момент, когда нужно было достать бутылочку при людях, чувствуя их взгляды: «Смотрите, не кормит. Ленивая».
Перелом наступил в кабинете неонатолога, к которому я пришла, уже почти отчаявшись. Я, срывающимся голосом, выпалила ему свою историю: кесарево, кровопотеря, пустая грудь, эти ужасные приливы тоски, советы, чаи, слёзы.
Он выслушал молча, полистал обменную карту.
— Вы знаете, как называется то, что вы чувствуете перед сцеживанием? — спросил он. — Это дисфория релаксации. D-MER. Это физиология, а не ваша прихоть. А то, что молока нет… Судя по всему, у вас истинная гипогалактия на фоне гормонального сбоя после сложных родов. Вы не ленивая. Вы столкнулись с медицинской ситуацией.
— Но все говорят… — начала я.
— А вы скажите «всем», — мягко перебил он, — что ваша война закончилась. Вы выиграли главное: вы — адекватная, любящая мать, которая больше не мучает себя и ребёнка ради мифического идеала. Счастливый малыш у спокойной мамы на смеси здоровее, чем голодный малыш у измученной истерички с парой граммов грудного молока.
Я вышла от него и впервые за месяц вздохнула полной грудью. Не со сдавленным от вины сердцем, а с чувством, похожим на свободу.
Я не сдалась. Я приняла решение. Выбросила чаи, убрала молокоотсос, купила сыну лучшую стеклянную бутылочку с имитацией соски по форме груди.
Давление не исчезло. Но во мне что-то сломалось — та хрупкая внутренняя перемычка, которая принимала весь этот шлак за правду. Когда мама в очередной раз начала про «в наше время», я посмотрела ей в глаза и спокойно сказала: «Мама, в твоё время у меня, скорее всего, просто умер бы ребёнок от недокорма. А сейчас он жив, здоров и любим. Это главное?»
Она отступила, поражённая.
Чувство вины уходило медленно. Оно растворялось в спокойных ночах, когда мы высыпались. В довольной сытости малыша после бутылочки. В его улыбке, которую я наконец-то могла видеть не сквозь призму слёз, а с настоящей, лёгкой радостью.
Теперь, гуляя с коляской, я смотрю на других мам иначе. Если вижу такую же потерянную, с бутылочкой в руках, я подхожу и говорю: «Какой славный малыш! У вас всё будет хорошо».
Потому что я знаю — самая тяжелая битва иногда разворачивается не за молоко, а за право быть просто хорошей матерью. С принятием своего оптимального решения, а не того, что ждут «ВСЕ».
Желаю счастливых и спокойных мам, счастливых и сытых малышей.
И чтобы выбор каждого уважали.