…Королевская скарра ждала сигнала к атаке. Рыцари застегивали ремни шлемов, проверяли напоследок подпруги, кто-то читал краткую молитву, кто-то затягивал зубами узел на запястье, привязывая меч, чтобы отдача не вышибла из руки. Опытные строевые кони стояли как вкопанные, молодые жеребчики горячились, как и молодые воины.
К Карлу, стоявшему под огненно-золотой орифламмой , подъехал граф Герольд. Тонкими чертами лица он напоминал Хильдегарду, только сестра была блондинкой, а брат – русоволосым с легкой рыжиной.
- Мой король, позволь, я поведу скарру.
- Займи свое место в строю, шурин, - почти ласково почти попросил Карл.
- Я неплохой командир конницы.
- А я лучший.
- Карл, ты не вправе погибнуть в сече, как простой воин.
Карл смотрел с холма вниз, туда, где два крыла франкского войска, сомкнувшись, как железные челюсти, перемалывали мятежников. Он вытащил меч и положил его поперек конской холки.
- Герольд, где твоя вера? Я не умру, пока нужен Господу. И да будет благословенно имя Его, когда Он сочтет, что моя служба окончена.
К небу взлетел протяжный и чистый звук рога, бросая вызов врагу и предупреждая своих: дорогу королевской скарре, никто не станет щадить подвернувшихся под копыта ротозеев. Выученные сильные кони разом тронулись неспешной рысью и, одолев спуск, взяли в галоп. Земля загудела, комья дерна полетели из-под копыт, туча пыли наполовину скрыла всадников - только блестели обнаженные мечи, да красно-золотой стяг, как крыло феникса, яростно бился на ветру.
- За мной, братья! – крикнул король, пришпоривая своего громадного жеребца. – Пощады – никому!
…Герольд почти свалился с заморенного коня, сорвал шлем вместе с подшлемником и навзничь рухнул в траву. Немного отдышавшись, он сел, расстегнул ремни и попытался выползти из кольчуги, но застрял в ней.
- Ох, что-то сил нет…
- Подними руки, - Карл стянул с него просеченную кольчугу. – Ты цел?
- Весь в синяках… Чистая победа, мой король. Зюнтель отомщен.
- Как бы не так, - угрюмо покачал головой Карл. – Видукинда снова нет ни среди убитых, ни среди пленных.
- А если бы был? Что бы ты с ним сделал?- с любопытством спросил Герольд, расстегивая кожаную броню.
- В бою – убил бы, конечно. А после боя… не знаю, - к изумлению друга, ответил король. – Ведь этот сакский Верцингеторикс не дает мне повода презирать его. Он не отрекался ни от христианской веры, ни от присяги, потому что не крестился и не присягал. Вот как ты думаешь, Герольд, почему его соплеменники так легко нарушают клятвы?
- Не знаю… Наверное, они не понимают – как понимаем это мы, - что слова нельзя нарушать: его слышит Бог, оно остается в вечности.
- Ты прав. Однако у вестфальского оборотня есть какое-то понятие о чести. Примитивное, но у других и такого нет. И, я уверен, он думает обо мне без ненависти.
- Почему? – голубые, как у Хильдегарды, глаза Герольда недоуменно округлились.
- Ненависть заставляет преследовать и искать встречи, а он бежит от меня. Бежит как трус, не будучи, однако, трусом. Так бегут от тех, кого боятся полюбить.
- Видукинд - человек незаурядный, - задумчиво ответил Алкуин. – В сущности, этот вестфальский эделинг – лучшее, что есть у народа саксов. Возможно, он-то как раз способен тебя понять. Будь терпеливым с теми, кому это не дано.
- А я что, не был?! – Карл непроизвольно оскалил зубы и сделался страшен. – Я убеждал, я заключал договоры, я дал им законы, я верил клятвам, когда, разбитые наголову, они молили о пощаде. Всему есть границы, Алкуин. Никто не будет безнаказанно сжигать церкви, пока я ношу меч! – и Карл резко поднял на уровень лица вдетый в ножны меч – форменную оглоблю, яблоко на рукояти человеку нормального роста достало бы до подбородка.
- Иногда я думаю, что неправильно понял Божью волю, - сказал он после паузы. – Возможно, этот народ проклят, и Бог желает, чтобы он был стерт с лица земли. Но я не Иисус Навин, мое сердце от этого содрогается. Я не смогу.
- Божья воля после прихода Спасителя не требует таких жертв, - покачал головой Алкуин. Он спрашивал себя, как часто Карл нуждался в участии, а возможно, и утешении, хоть и не производил впечатления человека, которому что-то нужно от других. За время знакомства Алкуин ни разу не видел короля слабым: видел усталым, злым, обескураженным, но слабым – никогда.
А между тем совсем недавно Карл в один год лишился жены, новорожденной дочери и матери, любимой со всей ее бестактностью и амбициями. Ближайший друг и сподвижник – граф Герольд из Винцгау, брат покойной королевы - несколько отдалился от него, огорченный, что король, не выносивший мужского одиночества, поспешил жениться вновь. И в Бретани вспыхнул мятеж, пришлось Карлу скакать туда, бросив Саксонию. И не было больше маркграфа Роланда, умевшего поладить с диковатыми, суеверными бретонцами, - пал в Ронсевальском ущелье. Карл так и не оправился от этих потерь, он прикипает к людям душой, ему больно их терять. Но такова его участь – терять самых любимых, самых преданных, испытанных многотрудными подвигами: люди короля умирают, чтобы король жил и исполнял свое предназначение.
– Мой король, за свою долгую жизнь я совершил два открытия: каждый человек несчастнее, чем кажется, и все самые лучшие вещи в жизни даются нам через боль. Помни, никто, возложивший руку на плуг и озирающийся назад, не благонадежен для Царствия Божия.
…Карл, в кольчуге, звеня шпорами, большими шагами расхаживал перед группой коленопреклоненных сакских старейшин. Поляну перед королевской палаткой, на которой происходило покаяние, стеной окружали конные и пешие франкские воины – сверкающие начищенными кольчугами, они казались отлитыми из железа.
- А вот и вы, лживые сыновья ш_л_ю_х, рожденные на мусорной куче, - ласково обратился к сакским вождям король, и по железным рядам франков прокатился одобрительный гул.
- А вот и вы, мои агнцы, приготовленные на заклание!.. В глаза смотреть! – Карл подцепил шпорой подбородок ближайшего к нему осанистого эделинга и запрокинул ему голову. Колесико шпоры оцарапало горло, на блестящую позолоченную гривну потекла кровь.
- Что скажете, мои лэйды ? Должен ли я верить этому показному смирению? Какова цена жалобному визгу попавшего в ловчую яму волка?
- Смеееерть!!! – разом взревела тысяча луженых глоток, привыкших перекрывать шум боя. Железная стена качнулась – воины ждали знака, чтобы изрубить саксов на куски.
Карл вскинул руку, удерживая своих людей от расправы.
- Вы слышали, - холодно обратился он к вождям. – На что вы рассчитывали, истребляя при Зюнтеле цвет моей конницы? Что я не приду? Что прощу вам вырезанных франкских переселенцев, сожженные церкви, смерть коннетабля Гейлона, с которым мы росли вместе?.. Плохая новость для вас, свиньи: я здесь! Вторая плохая новость: я не прощу. Я ведь не Господь Иисус Христос, я лишь Его меч. «Я простру на тебя руку Мою и погублю тебя: Я устал миловать» . Вы исчерпали мое милосердие, скоты, и вас ждет скотобойня.
Саксы склонили головы еще ниже. Они понимали, что вряд ли уйдут отсюда живыми.
- Я позвал вас, чтобы объявить свою волю, - заговорил король, отчеканивая каждое слово. – Я пройду с войском до Эльбы и предам огню и мечу каждую крепость и каждую деревню, встреченную на пути. Каждый мужчина старше двенадцати лет будет убит, каждая женщина и каждый ребенок – вывезены во внутренние области Франкского королевства, и мне плевать, не умрут ли они по дороге. Все имущество саксов объявляется собственностью франкской короны. Я подожгу с четырех сторон Тевтобургский лес, как сжег ваше капище, и сотру с лица земли вашу проклятую Богом страну человекоядцев, лжецов и клятвопреступников. «Не пощажу и не помилую, и не пожалею истребить их» . Я сказал.
Один из старейшин украдкой поднял взгляд – и ужаснулся, встретившись с черными – сплошной зрачок – глазами Карла. «Они же у него серые», - мелькнула дурацкая мысль. Следующая была еще более дикой: «Вотан!.. Дожертвоприносились, дурачьё, дождались! Вотан вселился в короля!»
- Франки! Уничтожим раз и навсегда сакскую чуму?
- Аой! Аой! Аой! – загремело со всех сторон, и мечи, вылетев из ножен, ударили в щиты.
Карл поднял руку, крики и грохот стихли. Он бросил взгляд на старейшин – многие из них уже не стояли на коленях, а лежали ниц, распластавшись в пыли. Король брезгливо подобрал тяжелый малиновый плащ, как если бы саксы были грязью, и спросил:
- Вам что, вырвали языки? Раньше вы отлично умели говорить и лгать!
- Государь, - тотчас подал голос один из эделингов, - я сам едва спасся от головорезов Видукинда, который убивает саксов, искренне обратившихся в христианскую веру. Я ничего не смог – даже удержать от восстания своих людей. Этот оборотень словно околдовал их. Прости, государь.
- Говори, Альберих, - кивнул король. – Тебя я по крайней мере выслушаю.
- Мой король, преступления саксов велики, и мы так часто молили тебя о милосердии, что больше не имеем на это права. Есть ли что-то, что насытит твой праведный гнев и отвратит его от тех, кто не причинил тебе и Святой Церкви никакого зла?
Король запрокинул голову и захохотал. Этот дикий смех привел эделингов в еще больший ужас, чем обещание сжечь Тевтобургский лес.
- Ты что, старый… пень, предлагаешь мне виру? Я презираю ваши поганые обычаи, а своих подданных не храню в сундуках. Цена крови – кровь, а не золото! Отвечайте, у_б_л_ю_д_к_и: готовы ли вы заплатить мне цену крови, чтобы умерли только предатели? Иначе умрут все.
- Готовы, государь!
- Готовы, мой король!
- Готовы!..
- Так слушайте же: повелеваю в трехдневный срок выдать мне всех зачинщиков и участников мятежа! Они умрут, а невиновные будут жить. Если здесь, у своих ног, я не увижу связанными всех, кто предал свою клятву, - через три дня я выступаю в поход, и уж тогда не стану отделять овец от козлищ!
На следующий день в лагерь потянулись сакские воины – каждый вел заводного коня, на котором поперек седла, кверху задом, лежал связанный человек. Сбрасывая груз на поляне возле королевской палатки, они называли имя своего эделинга и имя мятежника, изменившего франкской присяге:
- Мой господин Альберих, верный государю королю, выдает изменников…
- Мой господин Седрик смиренно умоляет государя короля покарать только виновных…
- Мой господин Хенгист, верный клятве, хотел предать мечу недостойных членов своего рода, но это королевское право…
Король расхаживал между стоящими на коленях связанными саксами, время от времени поднимал за волосы чью-то голову и с отвращением бросал: «Знакомые рожи…».
- Да простит вас Бог, потому что я не прощу. Убить их всех, - приказал король, когда выданных мятежников набралось больше четырех тысяч. – Трупы сбросить в Аллер, на корм рыбам. Здешние реки потекут кровью, или я не Арнульфинг . Смертельный ужас – вот единственный довод, который понимают эти скоты.
…Видукинда не было среди обреченных на казнь. Лояльные королю старейшины буквально рыдали и землю ели (а двое взглянули Карлу в глаза и грохнулись в непритворный обморок, одного насилу отлили водой, второй так и помер), клянясь, что предводитель мятежников неуловим, что он появляется и исчезает, проходя сквозь стены, и вообще оборотень.
- Вервольф!.. – страдальчески повторял король, мотая спутанной гривой, как замученный слепнями конь. – Поистине, этот народ невежда в законе, проклят он!
- Мой король, один из п-пленников оказался дальним родственником Видукинда, - слегка заикаясь, доложил высокий светловолосый воин, судя по выговору – бургундец. – Он к-клянется принести вам его голову.
- Зарезать эту свинью, - с гримасой отвращения ответил Карл.
- Мой король, но если он вправду избавит нас от этой к-кары Божьей…
- Ты дурак, ничего не понимаешь! – оборвал его Карл. – Мне не нужна его голова - это было бы поражение, а не победа! Мне нужно, чтобы он положил свой меч к моим ногам и служил мне!..
- Мой король, к вашей м-милости королева Хильдегарда, - растерянно доложил все тот же заика-бургундец.
- Что?.. – Отправляясь в карательный поход на саксов, Карл впервые за много лет оставил жену в одном из своих пфальцев – и был совсем не рад встрече.
…Хильдегарда ворвалась в палатку - и не смогла скрыть шока, увидев любимого мужа. Карл, три недели не выходивший из боев, был страшен: глаза запали, лицевые кости обтянулись, как у завтрашнего покойника, отросшая грива спуталась, трехдневная щетина уже могла сойти за бороду. Впрочем, беременная королева тоже не блистала красотой, утомительное путешествие верхом не пошло ей на пользу: бледная до зелени, она буквально висела на Герольде, обхватив руками живот.
- Милая, тебе здесь не место. Я велел тебе оставаться в Падерборне.
Хильдегарда как не услышала.
- Карл, неужели это правда? Ты действительно обрек на смерть всех этих несчастных?
- Еще недавно они резали глотки франкам и были вполне счастливы. Хорошего понемножку, - сухо ответил Карл. – Присядь, дорогая. После Зюнтеля саксы убедились, что франков можно бить, и сделать их покорными может только смертельный ужас. Иначе мы лишимся всех плодов этой войны. Я сожалею о жертвах, но не отступлю из Саксонии. Здесь проходит граница христианского мира, который я поклялся защищать. Нельзя уйти с границы, потому что она пойдет за тобой.
- Где твое христианское милосердие, Карл? Я не узнаю тебя! Тот человек, который когда-то покорил мое сердце, был совершенно другим!
- Это естественно, дорогая. За одиннадцать лет не изменился бы только полный идиот.
- Останови эту резню! Или ты лишился не только христианских добродетелей, но и простой человеческой жалости? – Хильдегарда почти кричала.
- Ты не права. Как человек, я удручен, но как король – обязан взыскать с мятежников кровь моих подданных, всю, до последней капли. Герольд, уведи королеву.
- Это бесчеловечно, - прошептала Хильдегарда, глядя на мужа с жалостью и ужасом.
Граф почти вынес Хильдегарду на руках. Его подвижное лицо отражало сложную игру чувств: он переживал за сестру, но был на стороне короля. Если бы Карла сейчас увидел кто-то, кто совсем его не знал, - счел бы жестоким кровожадным чудовищем. Однако шурин его знал хорошо и видел: король в ужасе от собственного приказа, но не видит иного выхода.
Как бы цинично это ни звучало, но перебить несколько тысяч человек – прежде всего работа. Тяжелая, грязная, длящаяся много часов подряд. Стоны, вопли, лязг железа и влажный хруст костей не смолкали дотемна, а тошнотворный сладковатый запах крови пропитал весь лагерь. От этого смрада храпели и дрожали, покрываясь пеной, ко всему привычные боевые кони и отчаянно выли собаки, взятые для охоты на разбитых мятежников, скрывшихся в лесах.
Это была их первая ссора с Хильдегардой – как потом оказалось, она же и последняя. Королева, прощавшая мужу все – и походные лишения, и случайные пустые измены, – так и не простила Верденской резни. Не простила, потому что не поняла…
- Смягчи Саксонский Капитулярий, государь, - вернул его к действительности голос Алкуина. – Если, конечно, вправду хочешь, чтобы франки и саксы стали одним народом. Твои законы похожи на месть. Король не мстит подданным: он – любящий отец, который с болью в сердце наказывает злонравных детей ради их исправления и благобытия!
- Про благобытие ты саксам проповедуй, - по-лошадиному фыркнул Карл. – Они из тебя живо соорудят святого великомученика. Как так получается, что ты мне, королю, говоришь: «Почему это еще не сделано?», и я беру и делаю?.. Пиши!
Расхаживая по комнате, Карл диктовал – быстро и четко, словно отливая в слова нечто уже созревшее, обдуманное:
- Пиши, Алкуин. «1. Решено всеми, чтобы церкви Христовы, которые строятся теперь в Саксонии во имя истинного Бога, пользовались большим, отнюдь не меньшим почетом, чем каким пользовались прежде идольские капища.
2. Если кто-либо укроется в церкви, да не осмелится никто изгнать его оттуда силою: он может пребывать там в безопасности, пока не будет представлен суду; и за почтение, оказанное им церкви Господа и святых, пощажены будут его жизнь и все члены. Пусть он вознаградит причиненный им ущерб в том размере, как это будет присуждено, насколько сможет; а затем да будет он представлен государю королю, который и пошлет его, куда заблагорассудится его милосердию.
3. Кто, совершив уголовные преступления, добровольно явится к священнику и, исповедавшись, пожелает подвергнуться эпитимии, и священник засвидетельствует это, тот избавляется от смертной казни».
- Слушай, Алкуин, - закончив диктовать, вдруг спросил Карл, - тогда, по дороге в Рим, мы встретились, и ты сказал, что хочешь служить мне…
- А ты ответил: «Очень хорошо, мне нужны люди!»
- Ты, один из величайших умов христианского мира! Почему? Что тебе не сиделось в Британии, в родном монастыре?
- Бог открыл мне, что я должен содействовать тебе в просвещении твоего народа… и учиться у тебя.
-У меня?.. Чему служитель Господа может научиться у такого грешника, как я? Книжник – у того, кто едва умеет писать? Ведь не мечом махать, в самом деле?
- Двум вещам, Карл. Во-первых, любви. Господь отпустил мне скудную меру любви, я людей-то не люблю, только книги, а люди для меня вроде живой природы. Вот ты заходишь на псарню, кормишь и ласкаешь своих собак, но ты же не думаешь, что они тебе что-то умное скажут?.. А во-вторых… как думаешь, почему я зову тебя Давидом ?
- Ну, я воин…
- И воин, и любовь к прекрасному – к прекрасному полу в том числе – тебе не чужда, но дело не в этом. Нет, Карл, сходство между вами не внешнее: ты, как царь Давид, умеешь радоваться о Господе. Ты замечал, какие слова произносишь чаще всего?
- Мало ли я глупостей болтаю? Хронисты записывают, это их хлеб.
- Эти слова – «Дивен Божий мир!» Ты обнимаешь своей любовью творение Божие, а я могу обнять его лишь мыслью. Это… - Алкуин прищелкнул пальцами, найдя подходящее сравнение, - как быть глухим или не иметь обоняния. Есть такая притча: один подвижник, не имея дара любви, всё искал какого-то потрясения, какого-то зрелища, которое сокрушило бы его каменное сердце. А в городе, близ которого он жил, была объявлена казнь знаменитого разбойника, много лет наводившего ужас на всю округу. В день казни отшельник явился в город и пошел следом за железной клеткой, в которой везли преступника. Разбойник увидал в толпе зевак благообразного мужа в монашеской одежде и окликнул его: «Тебе не место здесь, святой человек!» «Знаю, - ответил монах, - но у меня холодное сердце, я ничего не страшусь и ни к кому не испытываю сострадания. Быть может, зрелище твоей смерти на плахе ужаснет меня и пробудит жалость?» - «Возвращайся в свою келью, брат, и молись, чтобы Бог вразумил тебя, - сказал разбойник. – Смерть не может ничему научить, потому что ее не существует. Нет смерти с тех пор, как наш Спаситель взошел за нас на крест!»
Это я не к тому, чтобы сравнить тебя с разбойником, - благоразумно уточнил Алкуин, - просто хотел пояснить, чему монах может поучиться у человека меча.
- Ну, не только этому, - усмехнулся Карл. – Я закрыл глаза своей матери, как все. Я потерял свою любовь, как многие. Я хоронил друзей, не все мои дети выжили, и не все они станут хорошими людьми – это ясно уже теперь. Трудно смириться с тем, что ты ничем не лучше других – миллионов людей, которые страдали, терпели бедствия, теряли родных и любимых. Кажется, что с тобой такое не должно, не имеет права происходить. Королю так же больно жить, как и любому из его подданных, Алкуин.
- Я вчера получил текст одной молитвы, - тихо сказал монах. – Мой бывший ученик из Йоркской школы сейчас в Византии – копирует редкие святоотеческие тексты и стихиры. Он прислал мне письмо. Вот, прочти это.
- Тэзаурус... тон агатон... – медленно повторил Карл; он выучил греческий уже взрослым и бегло читал на нем, но говорил неохотно, стесняясь плохого произношения. – «Сокровище добрых»?..
- Да, мой король. Дух Святой – сокровище добрых. Он не вселится в злое сердце.
Карл задумался. Хильдегарда была добра; безрассудный вспыльчивый Роланд порой проявлял доброту, такую же непредсказуемую и чрезмерную, как и его отвага. Герольд... вот Герольд не сентиментален: он человек чести, это другое. Роланд казался родным братом Хильдегарды, тогда как ее настоящий брат характером напоминал Фастраду. А вот сам Карл в детстве и юности сентиментальным был: не мог пройти мимо нищего на паперти, сострадал беззащитным и обездоленным, видел в мечтах, как станет королем – и все заживут. Войны, власть и просто жизненный опыт поубавили ему чувствительности, вспоминая себя в молодые годы, Карл огорчался, что стал хуже, злее. Однако тем, кто знал его тогда и теперь, было очевидно, что это не так. Король не ожесточился, он лишь приобрел навык размышлять о тайнах человеческой натуры, о скрытых пружинах поступков, и больше не тратил свое милосердие на тех, кому посострадай – и ты труп.
- Сердце-то у меня не злое... – протянул он с сомнением, украдкой почесав нос, чтобы не сбить собеседника с мысли вульгарным «Апчхи!»
- Ты помнишь сейм в Корбени, на котором бароны избрали наследником Карломана тебя, а не твоего племянника? – внезапно спросил Алкуин.
- Я-то помню, - удивился Карл, - а вот ты его не можешь помнить, тебя тогда со мной не было.
- Неважно. Я хочу сказать, что и аббат Фулрод, и каждый из лэйдов твоего брата тогда искали ответ на вопрос: каково-то будет оказаться в твоей власти? Повиноваться тебе, следовать за твоим знаменем, исполнять твои законы, служить тебе мечом и советом, подлежать твоему суду?.. И все они сочли, что ты не злоупотребишь этой властью, что ты – человек, не способный посягнуть на права, имущество и честь своих подданных. И знаешь что? Я ведь тоже, прежде чем предложить тебе свои знания и опыт, размышлял о том, какой ты повелитель.
- Такой, которого можно изругать как нерадивого школяра, не опасаясь последствий, - хмыкнул Карл.
- Именно. Ты достаточно добр, мой король.