Об авторе: Мария Солянова, к.полит.н., н.с. Центра североамериканских исследований ИМЭМО РАН.
Официальный визит премьер-министра Канады М. Карни в Пекин 15–16 января 2026 г. представляет собой кульминацию процесса переоценки канадской стратегии в отношении КНР. Встреча Карни с президентом Си Цзиньпином стала первой за восемь лет и символизирует переход от дипломатической изоляции к структурированному стратегическому партнерству. По ее итогам стороны достигли серии согласований, охватывающих как торговые, так и стратегические вопросы. Они заключили соглашение о значительном сокращении взаимных тарифов, подписали пять меморандумов о взаимопонимании и официально провозгласили создание нового «Стратегического партнерства», базирующегося на следующих направлениях: энергетике, экономическом и торговом сотрудничестве, многосторонности, безопасности и культурных обменах[1].
В области тарифного регулирования правительство Канады инициировало существенную либерализацию, снизив пошлины на импорт китайских электромобилей со 100% до 6,1% для квотированного объема в 49 000 единиц. Данная мера представляет собой радикальный отход от курса Дж. Трюдо, который в 2024 г. ввел запретительные тарифы в рамках координации с американской стратегией сдерживания технологического сектора КНР. Сохранение механизмов квотирования при одновременном снижении налоговой нагрузки позволяет Оттаве реализовать стратегию хеджирования: минимизировать давление со стороны Вашингтона, одновременно создавая необходимые преференции для достижения торгового консенсуса с Пекином.
Сходная динамика деэскалации прослеживается в аграрном секторе, имеющем важное значение для экономики канадских западных провинций. Снижение Китаем импортных пошлин на канадские семена рапса с 75–84% до 15% (с 1 марта 2026 г.), а также полная отмена тарифов на сопутствующую продукцию растениеводства[2], обеспечивают фактическое восстановление рыночных позиций Канады. Помимо фискальных мер, визит способствовал институциональному возобновлению двустороннего взаимодействия. Решение о возобновлении работы Канадско-китайской совместной экономической и торговой комиссии и учреждении министерского диалога по энергетике знаменует собой восстановление формальных каналов коммуникации, не функционировавших на протяжении долгих лет. Реинституционализация межправительственных связей на министерском уровне выступает необходимым условием для стабилизации отношений и формирования механизмов превентивного управления конфликтами. На макроуровне данный разворот означает возвращение к дипломатической нормальности, дезавуирующее период глубокой стагнации в официальных контактах высшего звена.
Геополитическим катализатором изменения канадской стратегии на китайском направлении стало системное ухудшение канадско-американских отношений с приходом к власти администрации Д. Трампа, чья протекционистская политика поставила под сомнение экономическую жизнеспособность Канады. Введение пошлин и агрессивная риторика Вашингтона относительно канадского суверенитета дезавуировали прежнюю внешнеполитическую аксиому о США как о безусловном и предсказуемом партнере. В сложившихся условиях переформатирование подхода М. Карни выступает как вынужденная стратегия диверсификации, направленная на снижение критической зависимости от американского рынка, куда традиционно направляется до 75% канадского экспорта. Переориентация на КНР в данном контексте служит инструментом обеспечения экономической безопасности и реализации цели по удвоению неамериканского экспорта к 2035 г. Для китайской стороны нормализация отношений с Оттавой представляет собой важную стратегическую победу, способствующую фрагментации консолидированного западного фронта по сдерживанию влияния Пекина.
Новый прагматичный курс Карни создает предпосылки для трансформации канадской идентичности на международной арене – от ведомого союзника США к державе среднего ранга, способной проводить суверенную политику в ответ на вызовы американского давления. Он знаменует собой фундаментальную парадигмальную трансформацию канадской внешней политики: переход от нормативно-ценностного детерминизма, преобладавшего в период правительства Дж. Трюдо, к стратегии, базирующейся на примате национальных интересов и принципах политического реализма. Данная переориентация находит отражение не только в содержании достигнутых соглашений, но и в официальном дискурсе. Программный тезис Карни о необходимости «создания новых отношений, адаптированных к современным глобальным реалиям»[3], де-факто означает отказ от морализаторского компонента в оценке внутренней и внешней политики КНР в пользу прагматической адаптации к изменившейся архитектонике международных отношений. Выражение «новые глобальные реалии» в данном контексте выступает эвфемизмом для обозначения системного кризиса многостороннего порядка, спровоцированного переходом США к политике радикального унилатерализма. Вместо бинарной оппозиции «демократический Запад – авторитарный Восток», внешнеполитическая доктрина Карни оперирует категориями экономического императива и стратегической стабильности. Таким образом, канадско-китайское сближение видится как необходимая мера обеспечения суверенитета в условиях волатильности североамериканского вектора.
Эта трансформация свидетельствует и о глубоком переосмыслении международной идентичности Оттавы. Канада отходит от роли традиционного сателлита американской гегемонии, позиционируя себя в качестве страны, обладающей достаточной субъектностью для проведения независимого внешнеполитического курса в ситуациях, когда американские приоритеты вступают в прямое противоречие с канадскими интересами. Подобный сдвиг влечет за собой долгосрочные последствия для позиционирования Канады в глобальной системе распределения сил, закрепляя за ней статус автономного актора, стремящегося к балансированию между ключевыми центрами силы.
Несмотря на выраженную дипломатическую транспарентность и позитивный дискурс, сопровождавший двусторонний саммит, достигнутый консенсус скрывает ряд фундаментальных противоречий, лежащих в основе канадско-китайских отношений и способных дестабилизировать процесс реставрации двусторонних связей.
Во-первых, за рамками официальной повестки осталась проблема иностранного вмешательства в политические институты и систему национальной безопасности Канады. В итоговом коммюнике ничего не говорится о деятельности разведывательных служб, политическом влиянии или мониторинге диаспоральных сообществ – проблемах, которые и спровоцировали глубокий институциональный кризис в отношениях. Игнорирование выводов парламентской комиссии 2025 г. о систематическом воздействии КНР на электоральные процессы в пользу торгово-экономической нормализации создает риски легитимации политики уступок в обмен на коммерческие преференции[4].
Во-вторых, сохраняется инерция технологического сдерживания, установленная предшествующим правительством Канады. Пролонгация запрета на интеграцию оборудования компании Huawei в национальные сети 5G свидетельствует о сохранении восприятия КНР как источника кибертехнологической угрозы. Подобная модель функциональной дифференциации, при которой форсированное партнерство в сырьевых секторах сосуществует с жесткими ограничениями в сфере высоких технологий, обладает признаками долгосрочной нестабильности, поскольку может интерпретироваться Пекином как стратегия институциональной дискриминации.
В-третьих, юридическая природа достигнутых соглашений характеризуется высокой степенью декларативности и фрагментарности. Квалификация договоренностей по тарифам на рапс как «предварительного принципиального согласия» (preliminary agreement-in-principle) указывает на отсутствие обязывающих механизмов имплементации. Учитывая историческую ретроспективу канадско-китайских торговых отношений, характеризующуюся высокой волатильностью, данные преференции остаются уязвимыми перед лицом возможных изменений внутриполитического конъюнктуры в обоих государствах.
Таким образом, официальный визит М. Карни в Пекин детерминирует долгосрочную трансформацию внешнеполитического курса Канады, результаты которой носят амбивалентный характер.
В контексте двусторонних отношений с США визит выступает символом утверждения канадского стратегического суверенитета. Сепаратное решение о снижении тарифов на китайские электромобили в условиях жесткого протекционизма Вашингтона может быть интерпретировано администрацией Д. Трампа как деструктивный шаг, подрывающий североамериканскую солидарность. Тем самым Оттава демонстрирует готовность к проведению автономного курса в ситуациях, когда американская стратегия сдерживания вступает в прямое противоречие с национальными экономическими интересами Канады.
На региональном уровне данная динамика усложняет позиционирование Канады в рамках неформальных коалиций (в частности, QUAD+). Акцентированное расширение энергетического и торгового сотрудничества с КНР создает диссонанс с региональными инициативами по минимизации китайского влияния, что может девальвировать статус Канады как надежного партнера по обеспечению коллективной безопасности. Одновременно с этим реинституционализация связей через многосторонние структуры (ВТО, ООН) представляется как возвращение к поддержке либерального международного порядка, противопоставляемого «политике сфер влияния». Это ставит Канаду в уникальную, но стратегически уязвимую позицию между двумя центрами силы, требующую постоянного маневрирования.
В конечном итоге стратегия Карни иллюстрирует фундаментальный парадокс: эрозия роли США как глобального гаранта безопасности вынуждает Канаду к поиску альтернативных партнерств. Однако в силу географической и экономической интеграции эти альтернативы не могут стать полноценной заменой трансатлантическому союзу. Таким образом, канадская дипломатия переходит к политике «избирательного вовлечения», пытаясь сохранить баланс между североамериканским вектором и китайской экономической экспансией в условиях перманентной геополитической трансформации.
Примечания:
[1] https://www.pm.gc.ca/en/news/statements/2026/01/16/joint-statement-canada-china-leaders-meeting
[2] https://www.pm.gc.ca/en/news/news-releases/2026/01/16/prime-minister-carney-forges-new-strategic-partnership-peoples
[3] https://www.japantimes.co.jp/news/2026/01/16/world/politics/canada-carney-china-xi-meeting/
[4] https://foreigninterferencecommission.ca/reports/final-report