Он назвал ее Крошкой уже при знакомстве, когда завалился на соседнее кресло, такое же красное, бархатное, засаленное множеством локтей, как и под Ириной.
Он минуту обводил взглядом зал, потом посмотрел на свою соседку.
— Что, крошка, скучаешь? — вздохнул он, попробовал закинуть ногу на ногу, но узкий проход между рядами в концертном зале не позволил этого сделать, ботинок с зауженным носком уперся в переднее кресло, нога неприятно согнулась набок в щиколотке, Миша поморщился.
Ира сделала вид, что не обратила на него внимания, сосредоточенно глядела на сцену, хотя ничего интересного там не было. Сдвинутые в одну полоску столы, трибуна, снующие туда–сюда люди, налаживающие оборудование – всё, как обычно, на конференциях. И духота.
Ире всегда делалось не по себе в помещениях с множеством людей, когда приходится вот так, плечом к плечу, сидеть, и нет возможности уйти.
— М–да… — протянул Миша, почесал подбородок. — Дело–труба! И знаешь, крошка, ничего нового мы с тобой тут не услышим. Правда–правда! Я читал все доклады, служба такая, понимаешь ли. Ни–че–го толкового там нет.
Ирина повернулась, строго посмотрела на сидящего рядом мужчину.
Одет аккуратно, в костюме, при галстуке, ботинки, вон, чистенькие. А все равно какой–то он «не тот», как будто фигурку вырезали и вставили не в тот наряд. Хулиган, задира, болтун и хохмач – вот он кто. И волосы стоят ёжиком, а ещё у Миши две макушки, на них волосы заворачиваются крендельками, очень мягкие и нежные.
— Михаил, — не дав Ире даже рта открыть, протянул ей свою большую ручищу мужчина. — А хочешь, пойдем пообедаем? Ты такая малюсенькая, худая, я хочу тебя накормить. Да, именно так и сделаем. Пойдем–ка отсюда!
Уже чуть приглушили свет, и на сцену вышли руководители, замы, ответственные и ценные работники, и все стали аплодировать, а Мишка ничуть не стесняясь тащил свою Крошку, поминутно наступая кому–то на ногу, извиняясь и запихивая галстук обратно в пиджак. Тот никак не хотел держаться внутри, как будто показывал всем этим скучным дядькам и тетькам язык.
— Да что вы творите?! Отпустите меня, слышите! — выдергивала свою руку Ира, но не могла вырваться и семенила за Мишей к выходу.
Они выскочили в фойе в тот момент, когда авиации достигли апогея, и кто–то застучал по микрофону, прося тишины.
— Отпустите! Мне надо вернуться, законспектировать, у меня задание! — возмущенно отпрянула назад Ирина, прижала к груди блокнот, уронила ручку, наклонилась, чтобы ее поднять, но Миша сделал это первым.
— Да брось ты эту писанину, Крошка! Я тебе пришлю все эти доклады, почитаешь на досуге. А сейчас надо поесть. Но сначала воды. Ты бледная. И пульс частит. Ну вот! Точно! — Он пощупал ее запястье, поцокал языком. — Воздух, еда и никаких конференций!
Ирине действительно было не очень хорошо, и сердце стучало часто–часто, так, что отдавало в висках.
За ней так раньше никто не ухаживал, не заботился. Скорее она за всеми – матерью, мужем, дочкой. И это казалось нормальным. Тяжело, конечно, иногда хотелось «на ручки», стать легкомысленной, полудурочкой, пить вино и смеяться, как актрисы в романтических кинолентах, но уж как–то не выдавалось возможности.
А Миша такую возможность Ирине дал.
Она сама не заметила, как оказалась за столиком в уютном ресторане через дорогу, и вот уже официант несет им по стакану сока, свежевыжатого, желто–оранжевого, такого нестерпимо–яркого, как будто в стекло выдавили само солнце, африканское, апельсиново–лимонное, вечно страстное.
— Вот. Пей. И воды. Так… А что же мы будем есть?.. — протянул Миша.
Она ему, наверное, очень нравилась. Иринка была довольно миловидной, и фигурка тоненькая, худощавая, ничего лишнего. Она могла бы пользоваться популярностью среди мужчин, если бы не… Если бы не эта вечная маска усталости на лице, усталости и безнадежности. Пятый десяток, семья, любви нет, всё надоело – так от чего же тут цвести майской розой?..
А вот Мише она и такой понравилась — уставшей от жизни Крошкой.
— Мне ничего не нужно. Я сейчас отдышусь и вернусь в зал! Мне уже намного лучше! — пролепетала Ира.
— Валяй! — кивнул Михаил. — Но сначала сибас с овощами, салатик и… И… Крошка, что ты будешь пить?
Он оторвал глаза от меню, такой красивый, свежий, хулиганисто–взъерошенный, пахнущий сигаретами и одеколоном, мускулистый и сильный, посмотрел на Ирину.
Та покраснела, нахмурилась.
Она сошла с ума! Нет, ну точно! Совершенно незнакомый мужик уволок ее в ресторан, кормит, называет «Крошкой», вот уже и прядку на ее лбу поправил, нахал. А она размякла и как будто атрофировалась. Вся, целиком.
А там, где Миша ее потрогал, была горячая точка, и по спине побежали мурашки.
Они пили белое вино, и Миша что–то рассказывал о том, как в юности ездил подрабатывать на стройки, потом поехал на Север, пару лет мотался там по каким–то объектам, а дальше…
— А дальше, Кроха, мы с Игорьком, это мой друг, открыли свое дело. Ничего глобального, так, дачки строили, бригады сколотили, и понеслось. Жить–то хорошо все хотят, в тепле, в комфорте, и чтоб до ветру не бегать в мороз. А мы знали, как это сделать. Ты ешь, ешь! — то и дело кивал он на Ирину тарелку. — Давай за тебя, Кроха! Господи, я как тебя увидел, сразу подумал: «Эту девочку надо накормить!» Хочешь, еще закажем?
Она отрицательно покачала головой. Девочка «поплыла». От вина, вкусной еды, от того, что впервые за много лет, да что там, впервые вообще кто–то решил её «накормить», потому что она «девочка», уставшая и худая.
Дома было не так. Всё детство Ира жила с матерью. Та постоянно работала, утром ее уже не было, Ира завтракала сама, вечером мама приходила поздно, Ира не ложилась, ждала, разогревала ей ужин, потом мыла посуду, пока мать принимала душ, и обе засыпали уже в первом часу.
На Новый год мать, Маша, возвращалась домой ближе к одиннадцати. Она работала в магазине, и последние часы перед боем курантов приносили хорошую выручку.
Мария Олеговна приходила уставшая, бледная. Ира готовила ей платье, помогала собрать волосы в нарядную, праздничную прическу и обе выходили к гостям.
Гости были всегда – соседи, подруги, какие–то дальние родственники, приехавшие вдруг, веселые и уже пьяные. Все сидели за накрытым угощениями столом, болтали и смеялись, а Ира следила за тем, чтобы мать не уснула после первой же рюмки.
Мария пила исключительно водку, шампанское считала баловством, а вот водочка, родная, милая сердцу, — другое дело!
Всё бы хорошо, да только измотанный организм просто отключался после первой же рюмки, заставляя Марию Олеговну храпеть прямо за праздничным столом. Ира толкала мать в бок локтем, та дергалась, открывала глаза, секунду вспоминая, где она и зачем вокруг столько людей, а потом требовала себе еще рюмку, говорила тост, чокалась, смеялась, но как–то горько и с надрывом. Где уж тут Ире быть слабой девочкой?! Не тот случай!..
Ирина рано вышла замуж. Андрей был старше нее почти на десять лет, рассудительный, с образованием, но неласковый, немногословный, он как будто просто включил Иру в систему своей жизни, ввернул нужную шестеренку, подходящую, симпатичную и хорошую хозяйку, не давая ничего большего.
Да Ире и не надо было, кажется. Романтика, страсть, какие–то волнения – это было по первости, что уж скрывать, тело есть тело, ему всё это ни чуждо, а потом остыло. Главное, что Ира теперь жила своей семьей, домом, и не было рядом вечно уставшей матери, ее распухших, надувшихся венами ног, не было унылого вида из окна на помойку, не было комнаты со старыми обоями. А была своя, вернее, Андрюшина квартира, кухня, просторная ванная, балкон, две комнаты, большая библиотека и муж. Ире все завидовали! Не каждая вот так устраивалась, дык еще отдельно от свекрови — вообще благодать!
И всегда, с рождения до самой ее встречи с Мишей, Ирина была «Иркой», ну или по имени–отчеству, Ирина Викторовна.
Андрей, мама, подруги – все звали Иркой.
А тут вдруг «Крошка». И вино, и какие–то закуски… И кому–то интересно, о чем Крошка думает, чего хочет.
Андрею было всегда не до этого. Нет, конечно, домашние дела, вопросы хозяйства, крупных покупок и планов на отпуск он обсуждал с женой, но скорее просто сообщал ей своё решение, возражения тонули в шуме, льющемся из приоткрытого окна. Андрюша любил много свежего воздуха, окна закрывать не разрешал, не важно, дует кому–то или нет.
А вот Миша, как только пришли в ресторан, тут же распорядился, чтобы посадили в уютное место, без сквозняка.
Заботливый…
Он что–то спрашивал, Ира смущенно отвечала. Да, у нее есть муж. Да, и дочь тоже имеется. Как зовут? Тамара. Томочка учится в институте иностранных языков, Ира в свое время нашла ей потрясающего репетитора, и вот теперь дочка вот–вот поедет на стажировку за границу.
Тамару они с Андреем не «ждали», не «мечтали», не просили у Бога. Они её «делали». Андрею пора было, как говорила его мать, давно стать отцом. А Ирина молодая, должно получится быстро и легко. Но нет, беременность не наступала. И над ней «работали».
Наконец Ира узнала, что беременна. Андрей все девять месяцев сторонился супруги, не трогал животик, как это принято показывать в счастливых семьях «в ожидании», не разговаривал с малышом, кувыркающимся в утробе. Ему было это дико, странно, даже как будто неприятно.
— Вот родится, тогда и буду воспитывать, «приучать». Ирка, тебе когда к врачу? — сразу отмахивался он, если жена заикалась хоть о каком–то внимании. — Могу на машине подбросить до Консультации!
Подбрасывал, и из роддома забирал, как положено, с гостями, шариками и словами «Спасибо за дочь». И следил за прибавкой в весе, и за количеством у Ирины молока, и покупал самую хорошую еду, и ночами вставал к Томке, укачивал, носил в поликлинику на прививки. Когда к ним домой первый раз пришла патронажная сестра осматривать новорожденную, Андрей лично проверил, хорошо ли та вымыла руки, скептически осматривал белый халат, стетоскоп грел своим дыханием, чтобы Томочке было не холодно от его прикосновения.
— Устала? — сочувственно спрашивала Иру, бледную, с синячками под глазами, подруга Галочка. — Да, ребенок — это совсем не цветок, это каторга! Андрей хоть помогает?
А Ирина пожимала плечами. Помогает, кажется. Но всё как–то мало...
Быть этакой жертвой было даже где–то приятно. Всегда замученная, забегавшаяся, Ира знала, что ее жалеют, а мужа иногда ругают, ведь не бережет он свою Ирочку.
А вот этот Миша ее жалел, заботливо пичкал деликатесами, Ира опять смущалась и отнекивалась.
— Ну чего ты, крошка! — хмурился хлебосольный Михаил. — Ешь давай! Я тебя так не отпущу, поняла?
Ирина закусывала губку, смотрела на своего спасителя грустным взглядом и ела.
Он проводил ее в тот день до метро, дальше Ира от компании отказалась, сослалась на дела.
Вечером ей на электронную почту пришли конспекты всех докладов.
«Крошке от Михаила!» – значилось в приписке.
Ирина быстро закрыла ноутбук, но Томка, кажется, что–то прочитала, хмыкнула.
— Дурацкие прозвища выдумали! — горячо возмутилась Ира. — Официальные документы, а они ерунду пишут!
Кажется, Тамара уже её не слышала, отвернулась, надела наушники, включила музыку…
— Ирка, Тома, я дома! Ужинать давайте! — раздалось из прихожей.
Андрей, устав от духоты метро и набитого битком автобуса, на ходу снял рубашку, остался в брюках, потом снял и их, натянул шорты с ярко–зелеными пальмами, распахнул балкон, задышал.
От него пахло потом, кислым, еще вчерашним.
— Я, Ирка, так часто мыться не буду! Отстань, я сказал! У меня от вашего душа вся кожа потом зудит, как у прокаженного. Завтра помоюсь! — отмахивался он от тихих уговоров супруги. — Всё! Устал. Есть давай.
Ели молча, каждый думал о своем. Ира — о Мише, его свежести, чистоте, галантности…
Он позвонил ей на работу на следующий же день.
— Привет, Кроха! Как ты? Я соскучился. Ты ела? — услышала Ира его голос в смартфоне, растерялась, обернулась удостовериться, что не слышат коллеги. Ей казалось, что динамик кричит ужасно громко.
— Нет… Нет, я еще не успела. Много работы, — пролепетала она. Кроха. Она Кроха, слабая и нежная… По спине побежали мурашки.
— Бросай всё, спускайся. Я тут у вас в кафешке, так себе место, но поесть же надо. Давай, давай! Жду!
Ира промямлила что–то несуразное, отпросилась у коллег, зашла в лифт и секунду думала, на какую кнопку нажать. А щеки горели ярко–ярко, до неприличия. И кажется, все уже поняли, что Ирина Викторовна идет на свидание с любовником.
Да, она так и назвала его про себя – «любовник». Это было волнительно и дерзко.
Сегодня Мишка был в футболке и джинсах, опять немного взъерошенный и свежий.
И они пили кофе, Ира рассказывала что–то из детства, Миша слушал.
— Крошка, а ты красивая, ты знаешь? — вдруг ни с того ни с сего перебил он ее. — Поехали, купим тебе что–нибудь! Платье. Да, у меня есть знакомые в этих ваших бутиках, они подберут! Я хочу увидеть тебя в платье.
И увидел. Не прямо сейчас же. Вечером, когда увез Ирину в «Пассаж» и сел на банкетку, пока девочки суетились вокруг растерянной Крошки.
Боже, как он на нее смотрел! Жадным, голодным взглядом! Андрею до него далеко.
— Я такого никогда не видела! — шептала потом Ира на ухо Галочке, своей самой близкой, самой преданной подруге. — В кино только. И не думала, что на меня так могут смотреть. Я, понимаешь, женщиной себя почувствовала. Это ужасно, но мне понравилось.
— Андрей что? — резонно поинтересовалась чуть позже, после вздохов и уточнений, Галя.
— Он ничего не знает. И не должен. Я вообще сама ничего не знаю ещё! — замотала головой Ира. — Ты ему не проболтайся, слышишь? И платье это у себя подержи. Вот, в пакете. А то как я все буду объяснять?! Оно дорогущее! Господи, что же теперь будет?!..
Галя подвинула к себе пакет, пожала плечами. Что будет, то и будет.
— Не знаю, Ирка… Дуришь ты что–то. Андрей твой хоть и мужлан, но вспомни, как он ездил в Бабарыково это ваше зимой, чтобы молока настоящего, парного привезти. И работает, старается. Другой бы на диване лежал, пиво пил, а твой головастый, уважаемый человек. Надо было машину – купил. Надо ремонт – сделал. На море вас вывозит каждый год. Он, понимаешь, прозрачный такой весь, понятный. А Миша кто? Откуда деньги?
— Не знаю. Я толком не поняла. Какая разница?! Галя, Андрей – это ужас, ты просто с ним не жила никогда. Меня от него скоро тошнить начнет, понятно? Ты мне просто завидуешь!
Галина опять пожала плечами. Да, возможно, она завидует Ирине. Но не из–за этого проходимца Миши, а из–за мужа…
Ира стала позже возвращаться домой, готовила что–то на скорую руку, сама не ела, а задумчиво сидела, размешивая в давно остывшем чае несуществующий сахар.
— Ма, чего ты? Я пятый раз прошу отрезать хлеба! — окликала ее Томка, вставала сама, копалась в хлебнице. — Закончился хлеб–то! — с досадой отмечала она.
Ира кивала, хмурилась и уходила в комнату. Мечтать.
Андрей и Томка провожали ее удивленными взглядами.
Мечтать Ира могла долго, чувствуя, как потеют от волнения руки.
Миша был нежным, умел целоваться, смеялся над неумелостью Иры, жалел и все называл ее Крошкой, кормил, дарил подарки, которые приходилось прятать у Галочки, то и дело «кидал» ей на карточку деньги, пару раз совсем разошелся, стал слать среди ночи сообщения. Ира выскочила из спальни, заперлась в ванной, читала, стирала, ждала, опять читала. А потом выключила сотовый, умылась холодной водой, легла.
Андрей перекатился на другой бок, обнял ее своей тяжелой рукой, икнул и что–то пробормотал. Ира угукнула и замерла. Да… Жалко, что есть в ее жизни Андрюша… Жалко, что столько лет она, Ира, не знала, каково это — быть Крошкой, хорошенькой, страстной и красивой. Столько лет коту под хвост…
Но сейчас есть Миша, и он — Ирино счастье.
Встречались у Миши в квартире, большой, светлой, окна в пол, занавесок нет, а за стеклом Москва–Сити, залитая огнями. Голова шла кругом от шампанского и Мишиного одеколона. И простыни были такими чистыми и гладкими, настоящий шелк…
Мир разлетался на сотни искр, фейерверком бабахал где–то в поднебесье и рассыпался на те самые простыни алмазами. Волшебно…
Дома же стало неуютно и гнетуще. Ире казалось, что все знают про нее и Мишку, Тома косится, Андрей смотрит строго.
И Ирочка придумывала поводы задержаться, прийти, когда все уже ложатся спать. Тогда можно долго сидеть одной на кухне, пить кофе, растворимый, горький, и мечтать…
… — Ирка! Ну ты где? Я капусты купил, надо бы нашинковать. Договаривались же, — услышала Ирина в голос мужа в динамике, испуганно посмотрела на плавающего вдоль бортика Мишу. Тело обдало холодом, ведь бассейн был открытый, чудо инженерной мысли.
В «Чайке» Ирина никогда не плавала, а сегодня Миша привез ее сюда, велел переодеваться, а потом они плавали, наблюдая, как от воды поднимается вверх, в стылый воздух, пар. Людей мало, благодать. Если забраться на вышку, то видны огоньки на катке в Парке Горького. Но Ире не до того. Она, Крошка, сморит только на своего кавалера. Наконец–то нашла. Наконец–то любовь. Господи…
— Капуста? — растерянно проблеяла она, укуталась в полотенце. — Оставь. Я сегодня буду поздно. Мы… Мы с Галочкой в бассейн пошли. Мне же сказали, что спину надо тренировать. Вот, взяли абонемент. Капусту завтра сделаем. Всё, извини, Галина зовет. Пока!
Ира быстро сбросила звонок, сглотнула. Надо предупредить подружку, вдруг Андрюша надумает звонить ей!
Дождалась, пока Галя ответит, стала шептать про бассейн, судорожно сглатывая, а потом осеклась.
— Ирка, а я тут вам тмин занесла. Вы же капусту с тмином делаете. Я на рынке была, купила, дай, думаю, зайду. Андрей уже чайник поставил, — спокойно ответила Галя. — Тмин вам принесла я… — повторила она как для умственно отсталой.
Ирина закусила губу, обернулась, ища глазами Мишу. А он, поигрывая мускулами, уже стоял на вышке, готовился прыгнуть. Снизу на него смотрели, повизгивая, какие–то девчонки, молоденькие, стройные, веселые.
— Ну что, крошки? Раз, два, три! — раздалось над водой, Миша ловко выпрыгнул вперед, вошел в воду аккуратно, как по учебнику, вынырнул, помахал Ире рукой. — Ирка, иди к нам! Вечер только начинается!
Девчонки обернулись, рассматривая «Ирку». И она вдруг стала опять некрасивой, обычной, с чуть отвисшим животиком и уродливыми, дряблыми бедрами. И плыла она нелепо, как лягушка, трепыхая в воде руками. И на лице опять появилось страдальческое выражение.
А новые Мишины «крошки» уже затеяли играть в водное поло, дерзко подныривали, стараясь дотронуться до Миши.
И он смеялся, даже не очень расстроился, когда Ирины вдруг не стало рядом. Он всё понимал – дела, семья, капуста… Пусть идет!
… В прихожей было темно, в комнате тоже. Свет горел только на кухне.
Андрей молча поставил перед женой сковородку с яичницей.
— Голодная, поди, после бассейна? Ешь. Колбасы отрезать? — И налил ей большую кружку чая.
Ирина отрицательно покачала головой. Смотреть на мужа боялась, отводила глаза, быстро схватила вилку, стала ковырять яичницу.
Знает или нет? И что теперь? Почему он такой спокойный?!
— Ир… — после долгого молчания бросил Андрей. — Тут Галина вещи какие–то принесла. Она всё порывалась хозяйничать, но я прогнал. Чего лезет?! Твоя кухня, а она лезет. Она вещи… Вот! Пакеты… — ткнул пальцем под стол мужчина. — Сказала, что твои. Да чего ж они твои? Перепутала Галка твоя, да?
Ирина медленно приподняла край скатерти, уставилась на пакеты, пожала плечами.
— Так вот и я говорю, что чушь! — как будто обрадовался Андрей. — Налей–ка мне тоже чаю. Пересохло. Нет, лучше коньяк достань. Хочу коньяка, — попросил он.
Ирина вскочила, кинулась к шкафчику и потом вдруг замерла.
— Крошка, — услышала она голос мужа, резко обернулась, посмотрела ему в глаза. — Я говорю, крошка на столе, вытри. Томка вечно хлеб крошит. Тряпку надо взять и убрать, — спокойно закончил он, потом поглядел на Иру исподлобья тяжелым взглядом, отвернулся…
Коньяк пили вдвоем. Молча, боясь встретиться взглядами.
Наконец Андрей встал и ушел.
…— Галь, понимаешь, он совсем ушел! Оделся, ключи на тумбочке оставил. Галочка! — Ира рыдала в трубку, смотрела на себя в зеркало, замечая, как перекосилось её лицо, как теперь некрасиво выглядит Крошка, которая каких–то три часа назад еще плескалась в бассейне с Михаилом. От волос до сих пор пахнет хлоркой, и очень устала спина. — Галя! Как он мог?! Разве так поступают настоящие мужчины? Он бросил нас с Томкой, просто бросил!
Ира вдруг разозлилась, сжала кулак, стукнула по столу.
— Именно как настоящий мужик, Ира. Другой бы побил тебя, не пощадил. А Андрей просто ушёл. Заметь, из своей квартиры. И ты еще смеешь что–то про него говорить? — Галина усмехнулась. — Знаешь, я раньше все никак не могла понять, почему у вас все так, почему не живется? И денег вроде хватает, и Тамарка растет, умница, и Андрей не алкоголик, рукастый. Ну молчун, да, но ведь лучше, чем был бы треплом, собутыльников бы домой таскал. Лучше? А тебе красивой жизни захотелось, и чтобы сюсюкались, да? Да ты сама ни одного ласкового слова ему никогда не скажешь, не похвалишь. А мужики, они ж, как дети! Похвали, и он сделает тебе в сто раз больше! Нет, Ир, тут я тебе не поддержка, извини. Спокойной ночи.
Ирина растерянно положила сотовый перед собой, сгорбилась на стуле, тихонько заплакала…
Тамара сдала сессию, уехала на дачу к друзьям. С матерью она не разговаривала, оставила записку, чтобы та ее не беспокоила.
… Миша нарисовался через неделю, подождал Ирину у подъезда, вынырнул из темноты.
— Привет, крошка! — прошипел он, пряча красное от мороза лицо в воротнике кожаной куртки. — Скучала?
Ира звонила ему несколько раз, хотела выплакаться, но знакомый не брал трубку, а тут пришел сам…
— Миша… — протянула она безжизненным голосом. — Ты что тут?
И поискала глазами его машину.
— А я к тебе. Пришло время отдавать долги, крошка! — приобнял ее Михаил.
— Какие долги? Ты что?
Ира испугалась, хотела высвободить локоть, но мужчина крепко вцепился в него, сжал пальцами.
— Я тебя кормил? Кормил. Ублажал? Ага! — слащаво прошептал ей в самое ухо Мишенька. — А теперь мне помощь нужна, детка. Денег дай, кошка драная! Проблемы у меня, а у тебя квартира материна, миллионов пять с нее получим. Давай продавать. И эту, где сейчас живешь, тоже. Ну, веди в хату, давай обсудим!
Крошка испуганно вскрикнула, затрепыхалась, но вырваться опять не смогла, на дрожащих ногах пошла к подъезду, моля Бога, чтобы хоть кто–то встретился ей на пути. Но, как назло, двор был пуст.
— Открывай, Крошка, я замерз, — подтолкнул Ирину к двери мужчина.
Ирка заплакала, застонала, стала оседать на снег, и тут Миша вдруг выпустил ее, как–то странно боднул головой воздух, упал набок, охнул.
Над ним стоял Андрей, без шапки, лохматый и злой. Стоял и тряс кулаками.
— Пошел вон! Вон пошел отсюда, слышишь?! А то костей не сосчитаешь! — заорал он, кинулся, было, на лежащего противника, но Ира схватила мужа за руку, стала оттаскивать.
Мишка, сообразив, кто перед ним, ехидно засмеялся, мол, Андрей–то с рогами теперь, но быстро замолчал, получив кулаком по щеке.
— Проваливай! Чтоб не видел тебя рядом с Иркой больше! — гаркнул Андрюша, поднял выпавшую из кармана вязаную шапку, вытер ею нос и повернулся к жене. — Пойдем домой. Холодно!..
… О чем эти двое говорили всю ночь, о чем страдали, знает только смотревшая в окно луна да ветер, что врывался в чуть приоткрытое окно. На столе стояли две чашки нетронутого чая, тикали старые напольные часы. А потом мир погрузился во мрак, в котором были эти двое – муж и жена, решившие зачем–то жить дальше…
Никто и никогда больше не называл Ирину Крошкой. А назвал бы, она только вздрогнула и отвернулась.
Миша в ее жизни больше не появлялся. Не выгорело у него с ней, уж больно муж оказался настойчивым.
Услышав однажды телефонный разговор Ирины в автобусе о доставшейся от матери квартире, о том, что Ирочка совершенно не знает, что с делать с жилплощадью, о том, как она устала, как одинока и несчастна, Миша понял, что может помочь, решить, так сказать, квартирный вопрос, а заодно и невыносимое одиночество Ирочки. Если бы провернул всё аккуратно, то остался в выгоде, еще немного, и Ира готова была бы всё ему отдать, ведь он, Миша, ее приручил, прикормил, обогрел. Но… Но поспешил. Обстоятельства прижали, Игорек настоятельно рекомендовал отдать долг, настолько настоятельно, что ребра жгло огнем… Пришлось идти напролом, потребовать от Ирины определенных действий. Не вышло. Ну ничего! Есть на свете другие «крошки», недоласканные, грустные, вечно унылые. Миша их найдет и осчастливит. А потом заберет должок.
Пока же пришлось съехать с той самой квартиры, где простыни – натуральный шелк и вид на Москву–Сити. Ничего. Миша своё еще возьмет, не пропадет! Если только Игорек не решит по–другому…
Благодарю Вас за внимание, Дорогие Читатели! До новых встреч на канале "Зюзинские истории".