Меня зовут Лина, я администратор компании ПРО-Сцена и веду наш канал на Дзене.
По работе я часто оказываюсь рядом с мероприятиями под открытым небом — иногда как наблюдатель, иногда как человек, которому потом приходится разбирать, почему что-то пошло не так.
С бардовскими фестивалями всё особенно чувствительно.
Слишком много в них романтики и слишком мало разговоров о том, как всё это на самом деле работает. Из-за этого ожидания часто расходятся с реальностью, а хорошие идеи ломаются о бытовые и организационные мелочи.
В одном из интервью с организатором крупного музыкального фестиваля меня зацепила не конкретика, а интонация. Он говорил спокойно, без героизма и без попытки приукрасить процесс. И по ходу чтения я всё чаще ловила себя на мысли, что те же самые вещи напрямую относятся и к бардовским фестивалям — особенно если мы говорим о 2026 году.
Когда начинают говорить об организации фестиваля в лесу, разговор почти всегда стартует со сцены и артистов. Это понятно, но в реальности всё начинается гораздо раньше — с понимания того, кто и зачем вообще туда поедет.
Бардовский фестиваль — это история про людей, которые готовы ехать не за именами, а за ощущением. За возможностью петь, слушать, сидеть у костра и быть среди своих. И если организатор сам этого не чувствует, дальше будет сложно. Потому что формат очень быстро разоблачает формальность. Здесь невозможно «сделать вид».
Лес в 2026 году — это уже не стихийная свобода, как многие привыкли думать.
Это территория, у которой есть статус, правила и ограничения. И чем раньше это принимаешь, тем спокойнее становится подготовка.
В том самом интервью очень точно прозвучала мысль: устойчивость мероприятия начинается не с вдохновения, а с договорённостей. С понимания, где можно, где нельзя и за что ты отвечаешь. В бардовской среде это до сих пор воспринимается болезненно, но практика показывает — именно это и позволяет фестивалю жить долго, а не один раз «на удаче».
Отдельная тема — техника.
Про неё не любят говорить, потому что она не вписывается в образ «гитары и костра». Но в реальности от звука и света зависит почти всё. Даже самый душевный исполнитель теряется, если его не слышно, а зритель очень быстро устает, если постоянно что-то не работает.
В интервью это звучало без нажима, почти буднично: когда технические решения продуманы заранее, они перестают быть заметными. И, пожалуй, это лучший комплимент для организатора.
Ещё один момент, о котором редко говорят вслух, — люди по ту сторону сцены.
Волонтёры, координаторы, техническая команда, охрана, медики. На бардовских фестивалях часто принято надеяться на энтузиазм, но в долгой перспективе он не работает сам по себе.
Там, где есть понятные роли, нормальный ритм и уважение к человеческим ограничениям, атмосфера складывается естественно. Там, где всё держится на «потерпим» и «как-нибудь», усталость начинает чувствоваться уже ко второму дню.
И, наверное, самое важное, что мне запомнилось после прочтения интервью, — это разговор об ощущениях. Не о программе, не о количестве участников, не о статусе события.
Люди уезжают с фестиваля с очень простыми вопросами внутри себя:
было ли мне спокойно, было ли мне хорошо, хочу ли я вернуться.
В бардовском формате это особенно заметно. Там не прячутся за масштабом и эффектами. Всё видно сразу.
Вместо вывода
Когда я думала об этом интервью и параллельно — о бардовских фестивалях в лесу, мне всё время возвращалась одна мысль. В 2026 году такие фестивали возможны и нужны. Просто они требуют не романтизации, а внимания.
К людям.
К месту.
К деталям.
И, как ни странно, именно это внимание и оставляет пространство для той самой свободы, ради которой люди и едут в лес с гитарами.