Недавно я посмотрел ролик телеканала «Спас», посвящённый попыткам КПРФ вернуть памятник Феликсу Дзержинскому на Лубянскую площадь — туда, откуда он был демонтирован в 1991 году.
В самом ролике эти попытки подвергаются критике, и с этим трудно не согласиться.
Историческая роль Дзержинского напрямую связана с массовым террором, внесудебными расправами и идеологической русофобией. Он не был ни государственным мыслителем, ни созидателем, ни реформатором — его «заслуга» заключалась в создании и институционализации репрессивной машины, направленной прежде всего против собственного народа.
Попытки неокоммунистов представить Дзержинского «эффективным менеджером» или «строгим, но справедливым государственником» выглядят как сознательная подмена понятий. Террор — даже если он облечён в форму «революционной целесообразности» — остаётся террором. И памятник такому человеку в центре столицы — это не вопрос вкуса или идеологического плюрализма, а вопрос нравственной границы.
«Другие спецслужбы» после войны: опасное упрощение
В то же время в ролике «Спаса» прозвучала мысль, которая заслуживает отдельного обсуждения. Речь идёт о том, что после Второй мировой войны, особенно после смерти Сталина и реформ 1953–1954 годов, советские спецслужбы качественно изменились. Они стали меньше ориентированы на массовый террор и больше — на профилактику, контроль и предупреждение, в чём-то напоминая Третье отделение времён императора Николая I.
Фактически это верно: масштаб репрессий несопоставим. Если при Сталине число политических заключённых исчислялось миллионами, то в брежневскую эпоху — сотнями. Советский режим после 1953 года действительно стал менее кровожадным. Это исторический факт, и отрицать его бессмысленно.
Но здесь возникает опасное искушение — начать моральную реабилитацию системы через сравнительное смягчение её форм. Да, сажали меньше. Да, расстрелы уступили место психбольницам, высылкам и «профилактическим беседам». Но вопрос в другом: изменилась ли сущность?
КГБ и вера: миф о «верующих чекистах»
Авторы ролика, находясь в рамках сергианской церковной традиции, допускают, на мой взгляд, серьёзную богословскую и нравственную ошибку, когда говорят о том, что среди сотрудников КГБ якобы могли быть верующие люди.
С формальной точки зрения — возможно, кто-то и верил «в душе». Но христианская вера — это не внутреннее чувство и не культурная идентичность. Вера — это исповедание, свидетельство, готовность к последствиям. Сотрудник репрессивного органа, служащего официально атеистическому, антицерковному и антихристианскому режиму, не может быть верующим в полном смысле этого слова, кроме как тайно — а тайная вера, по самой своей природе, уже трагедия, а не норма.
Говорить о «православных чекистах» — значит подменять христианство психологией и снижать планку веры до уровня личных ощущений.
Не только «космополиты»: против кого на самом деле боролось КГБ
Ещё один важный момент, который в подобных рассуждениях часто замалчивается: КГБ боролось не только с либеральными или еврейскими диссидентами — космополитами, сторонниками открытых границ и культурного марксизма. Оно системно боролось и с русским национальным самосознанием, с любой формой немарксистского взгляда на русскую историю и культуру.
Русский патриотизм, православная идентичность, национальное чувство — всё это рассматривалось как потенциальная угроза. Репрессии против русских национальных мыслителей, почвенников, монархистов, православных активистов — пусть и не в сталинских масштабах — продолжались и в позднесоветский период.
Поэтому представлять поздний КГБ как «умеренно государственную» структуру, якобы стоящую на страже порядка и традиции, — значит игнорировать то, какой именно порядок и какую именно традицию она защищала.
Итог: да, история не чёрно-белая. Да, позднесоветский режим был мягче сталинского. Да, среди сотрудников системы могли быть разные люди. Но из этого не следует ни моральная реабилитация Дзержинского, ни оправдание самой логики богоборческого режима.
Памятник — это не учебник истории. Это знак почитания. И возвращение Дзержинского на Лубянку означало бы не «сложный разговор о прошлом», а символическое согласие с тем, что террор может быть оправдан, если он «эффективен».
А с этим соглашаться нельзя — ни христианину, ни русскому, ни просто человеку.