__________________________________________________________________________________________
ВНИМАНИЕ! В данном произведении присутствуют элементы деструктивного поведения, которые автор категорически осуждает, а также грубая лексика!
__________________________________________________________________________________________
__________________________________________________________________________________________
КАТЬКА
Вторник. Катька была в унынии. Совсем как Луммокс в «Звёздном звере», только причина другая. Хотя она не очень помнила, какая там у него была причина — книгу читала давно, и много подзабылось. После визита в больницу, шагая под дождём в сторону дома, она вдруг подумала, что прежняя её жизнь закончилась. Не будет тусы. Не будет мнимой беззаботности. Не будет ночных гулянок и возвращений домой под утро под укоризненный взгляд матери.
— Катерина! — раздался за дверью голос матери, и по её тону было понятно, что ничего хорошего она сообщить не хочет.
— Угу. — и мать зашла.
— Катерина! — повторила она. — Мне нужно с тобой поговорить.
— Говори.
Мать взяла стул, поставила его напротив кровати и уселась на него, глядя на Катьку с каким-то разочарованием.
— Я сегодня встретила Виктора, Олегова отца, он у нас на фабрике водителем работает, и он мне сказал, что ты его сына покалечила, он теперь в больнице с переломом лежит...
— Враньё!
— Что значит «враньё»? Взрослый человек...
На Катьку вдруг накатила первобытная, яркая злость. Она села на диване и резко ответила:
— Что ты мне хочешь сказать? Что взрослый человек врать не будет? Да взрослые только и делают, что врут. Всем подряд! Включая себя. Нет там никакого перелома! Он известный балабол и пьянь! А сынок его ещё хуже! И получил он за дело!
— То есть я тоже вру, по-твоему?
— Помнишь, что ты мне обещала? Ты сказала мне, что если я закончу школу без троек и займу призовое место на олимпиаде, то ты меня отпустишь... Отпустила?
— Катя! Я всё тебе тогда разъяснила! Дожили! Дочь обвиняет мать в том, что она врёт! Во что ты превратилась, Катя? Шатаешься непонятно где, непонятно с кем ночами... бьёшь людей, так что они в больницу попадают, куришь... Дальше что? Ты хоть понимаешь, что тебя за это... могут наказать? Мне что теперь, сидеть и ждать, когда милиция в дверь постучит?
— Я превратилась? Я ПРЕВРАТИЛАСЬ?! — Катька вскочила с кровати, её голос сорвался на крик, хриплый и надломленный. — Я давно превратилась, мам! В то, во что ты меня превратила сама! В пустую оболочку, которая ничего уже не хочет! А могла бы... — она задохнулась, комок подкатил к горлу. — Могла бы рисовать. Учиться. Уехать. Но ты не отпустила! Ты сломала! А теперь удивляешься, что я ломаю других?! Тебе ж плевать, тебя вот не удивляет, что я в три часа дня дома уже?
Мать тоже встала. Лицо её из разочарованного стало жёстким, каменным.
— Не смей на меня вешать свои неудачи! Я делала всё, что могла! Растила вас одна, на одну зарплату! После твоего отца... — голос её дрогнул, но она взяла себя в руки. — После твоего отца я держалась из последних сил! Я боялась за тебя! Боялась, что с тобой в чужом городе что-то случится! Это была забота!
— ЗАБОТА?! — Катька засмеялась, и этот смех прозвучал дико и горько. — Это не забота, мама! Это удушение! Ты не за меня боялась. Ты боялась ОСТАТЬСЯ ОДНА! Вот в чём дело! Папа погиб, брат уехал, и ты вцепилась в меня, как утопающий в соломинку! Чтобы я была рядом. Чтобы сторожила твоё горе, твою пустую квартиру, тебя!
Наступила тишина. Осязаемая, холодная. Что-то в глазах матери погасло и в то же время вспыхнуло холодным, опасным огнём.
— Вон.
— Что?
— Я сказала — вон. Вон из моего дома. Раз я такая ужасная, раз я тебя сломала и задушила — иди. Иди туда, где тебе будут рады. К своим друзьям. На улицу. Куда угодно.
Катька замерла. Это был не истеричный крик, а тихий, ледяной приказ. Самый страшный из всех возможных.
— Ты... выгоняешь меня?
— Я устала, Катерина. Устала от твоих упрёков, от твоего хамства, от того, что за каждый мой поступок, даже из любви и страха, я получаю нож в спину. Ты совершеннолетняя. Ты сама всё знаешь и умеешь. Вот и иди — живи той жизнью, о которой мечтаешь. Без меня.
Они стояли друг напротив друга, разделённые метром пространства и пропастью, которая вдруг разверзлась окончательно и бесповоротно.
Всё, что было у Катьки — злость, ярость, обида, — вдруг схлынуло. Остался только леденящий ужас и та самая гулкая пустота, но теперь она была не внутри, а вокруг. Дом переставал быть домом. Он становился просто квартирой, из которой её выгоняют.
Она медленно, как автомат, кивнула.
— Хорошо.
Повернулась к шкафу, достала свой старый рюкзак. Начала не глядя кидать в него вещи: несколько футболок, джинсы, бельё, носки. Папку с единственным уцелевшим рисунком. Делала это молча, механически. Одела джинсы, свитер.
Мать не двигалась. Стояла у стула, сжав руками фартук, и смотрела в окно, в струящийся дождь. Её плечи были неестественно прямыми, как будто она держала на них невидимую тяжесть.
Катька застегнула рюкзак, надела его на одно плечо, вышла в коридор, натянула ботинки, всё ещё сырые от дождя. Взяла косуху с вешалки.
Дверь квартиры закрылась за ней с тихим щелчком, который прозвучал громче выстрела.
Она спустилась по лестнице, вышла из подъезда. Дождь не утихал. Куда идти. На вокзал? К Ленке?
Она села на скамейку под козырьком подъезда, достала сигарету. Руки опять тряслись.
Дождь стучал по козырьку. Где-то в глубине двора завывала чужая собака. Катька сидела глядя в никуда. Слёз не было. Был только холод и осознание полной, абсолютной свободы, которая была страшнее любой тюрьмы.
Прежняя жизнь кончилась. Новая, по сути, даже не началась. Наступила пустота. Чистая, безграничная, мокрая от осеннего дождя пустота. И в ней ей предстояло теперь жить.
__________________________________________________________________________________________
Продолжение следует...
__________________________________________________________________________________________
ДАЛЁКИЙ
__________________________________________________________________________________________