Олег смотрел на Манану, и в груди разрасталось странное, почти пугающее ощущение — будто всё наконец встало на свои места. Он достал из кармана небольшую коробочку — не новую, без пышной упаковки, но с тем самым кольцом, которое давно приглядывал в лавке у знакомого ювелира.
— Манана… Я знаю, что всё это — быстро, неожиданно, может, даже глупо. Но я не хочу больше жить в сомнениях. Я хочу, чтобы ты стала моей женой.
Она замерла. В её глазах мелькнуло изумление, потом — тёплый, сияющий свет. Она медленно подняла руку, коснулась его лица.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. — Он открыл коробочку. — Я не могу представить себе утро без твоего голоса, без запаха твоего харчо, без твоих глаз, которые смотрят на меня так, будто я — весь мир.
Манана рассмеялась — тихо, счастливо — и кивнула:
— Да. Я согласна.
Он надел кольцо на её палец. Оно оказалось впору, словно было создано для неё.
— Я люблю тебя, — прошептал он, прижимая её к себе.
— И я тебя, — ответила она, обнимая его так крепко, будто боялась, что он исчезнет.
***
День растянулся в бесконечную череду мгновений: они гуляли по городу, держась за руки, заходили в маленькие кафе, смеялись над чем‑то незначительным, говорили обо всём и ни о чём. Олег чувствовал, как внутри растёт непривычное, почти забытое ощущение — *лёгкость*.
Вечером они вернулись в её квартиру. На столе уже стоял ужин — тот самый харчо, который она готовила с особым вниманием, зная, что сегодня особенный день. Они ели, переглядывались, касались друг друга пальцами, словно проверяя — *это правда?*
После ужина Олег обнял её, прижал к себе, чувствуя, как её сердце бьётся в такт с его.
— Это наш день, — сказал он. — Первый из многих.
— Первый из бесконечных, — поправила она, поднимая на него глаза.
Они целовались долго, медленно, будто пытались запомнить каждую секунду. Всё остальное — прошлое, сомнения, последствия — отступило, растворилось в тепле её рук, в шёпоте, в смехе, в тишине, которая теперь была не пустой, а наполненной.
— Я никогда не отпущу тебя, — сказал Олег, глядя ей в глаза.
— И не надо, — улыбнулась она. — Потому что я никуда не уйду.
И в этот момент он поверил: *всё будет хорошо*.
* * *
### Разрыв
Развод прошёл сухо и формально. Вика пришла в ЗАГС без слёз, без упрёков — только с папкой документов и холодным взглядом. Они обменялись подписями, короткими фразами, взглядами, в которых не осталось ни боли, ни надежды. Всё было сказано раньше — в тех долгих, изматывающих разговорах, в молчании за общим столом, в её последнем: *«Я больше не могу»*.
Олег вышел на улицу с ощущением странной пустоты. В кармане лежал экземпляр свидетельства о расторжении брака — бумажка, которая разом перечеркнула десять лет жизни.
### Разговор с матерью
Мать встретила его в квартире, где он вырос. На столе — чай, печенье, всё как всегда. Но её глаза были жёсткими, непримиримыми.
— Ну что, добился своего? — спросила она, не дожидаясь, пока он сядет.
— Мам, я…
— Не надо. — Она подняла руку. — Я не против твоей Мананы лично. Но ты всё сделал не так. Не по‑людски.
— Я пытался честно…
— Честно? — Она усмехнулась. — Честный человек не прячется за спинами, не ломает жизнь себе и другим ради «чувства». Ты хоть понимаешь, что теперь у тебя ни семьи, ни нормальной работы?
Он опустил голову.
— У меня есть она.
— «Она»… — повторила мать с горечью. — Ладно. Живи как знаешь. Но ко мне её не приводи. Пока не поймёшь, что натворил, — не надо.
### Работа: последствия
На службе его ждал приказ: *лишение премии на 100 % и выговор с предупреждением о неполном служебном соответствии*. Начальник участка не смотрел в глаза, говорил сухо, по‑бумажному:
— Олег, ты дежурный. Но дисциплина — не опция. Если повторится — увольнение.
Он кивнул, забрал копию приказа и вышел в коридор. В голове крутилось: *«Всё по заслугам»*.
### Возвращение к Манане
А потом был вечер. Дверь её квартиры, запах харчо, её улыбка — та самая, от которой внутри становилось тепло и спокойно.
— Ты как? — спросила она, обнимая его.
— Нормально, — ответил он, прижимая её к себе. — Всё нормально.
Она не стала расспрашивать. Просто провела его к столу, налила вина, поставила перед ним тарелку с едой.
Они ели, говорили о мелочах, смеялись над чем‑то незначительным. И постепенно тяжесть дня отступала, растворялась в её голосе, в мягком свете лампы, в ощущении, что здесь — *его место*.
— Знаешь, — сказал он, глядя на неё, — даже если всё рухнет, я не пожалею.
— Ничего не рухнет, — улыбнулась она, касаясь его руки. — Мы просто будем идти вперёд. Вместе.
И в этот момент он понял: несмотря на всё — на гнев матери, на выговор, на пустоту за спиной — он сделал выбор. И этот выбор был *её*.