..Решение командира конвоя проехать через эту деревню было ошибкой. Как только показалось пепелище, Видукинд вспомнил - это была церковь, и он даже мог бы сказать, когда именно ее спалил.
Возле бывшей церкви их поджидала внушительная толпа – по-видимому, все мужское население деревни от двенадцати до семидесяти лет. Все, способные держать оружие - будь то боевое копье с наконечником в форме букового листа, выдающее бывшего солдата, охотничья рогатина или простой, но столь же смертоносный топор. Или дреколье. Или просто тяжелый камень (один уже свистнул в воздухе, гулко стукнув в умбон вскинутого навстречу щита). И лица у всех такие добрые-добрые…
- Они нас разорвут, - прошептал Альфрик, бледный, как простыня. - Может, на то и был расчет…
Видукинд понял его мысль: король-то вправду собирался простить вождя мятежников, да крестьяне оказались злопамятными, а с крестьян какой спрос. Они же ничего никому не обещали.
И конвой вряд ли помешает расправе. Это же их соотечественники, христиане, такие же франки…
Солдат, впрочем, можно будет потом примерно наказать.
- Саксов – в середину! Щиты! – рявкнул командир конвоя, его звали Винифрид.
Всадники плотным кольцом окружили Видукинда и его спутников, заслонив их щитами. Круглые кавалерийские щиты были невелики – вдвоем не укроешься. Теперь камни и палки полетели в королевских солдат.
Угрюмый воин, охранявший Видукинда, выглядел так грозно, что к нему не решились сунуться с дрекольем – лишь забросали с ног до головы грязью и коровьими лепешками и его, и лошадь. Защитнику Альфрика повезло меньше: сразу два камня угодили в плечо солдата и в лошадиный круп. Рослая гнедая кобыла взвилась от боли, заплясала на задних ногах, грозя поломать строй. Альфрик, видя, что никто не собирается отдавать их на расправу, воспрял духом: перехватил поводья ошалевшей лошади, поддержал всадника, покачнувшегося в седле.
- Дорогу, именем короля! Расступись! – Винифрид плашмя огрел кого-то мечом, вдетым в ножны, и обернулся к своим:
- Держать строй! Держать щиты! До смерти не бить! Ры-ысью!
Они прорвались, отбиваясь древками копий, сбив лошадьми то ли троих, то ли пятерых – одного, кажется, насмерть. Двоих солдат пришлось оставить в гарнизоне ближайшей крепости – того, с подбитым плечом, и еще одного, которому камень угодил в лицо, смяв носовую стрелку шлема и сломав нос.
Королевская вилла Аттиньи в Арденнах, канун Рождества
…Милях в пяти от Аттиньи коней перестали пришпоривать: не хватало еще загнать их и явиться к королю пешими. Оно смиренно, да как-то слишком: как будто тебя еще не начинали бить, а ты уж и нюни распустил. Еще хорошо в рубище одеться и веревку на шею повязать... Галоп не располагал к беседам, зато теперь Альфрик дал волю беспокойству:
- Ты вправду веришь, что Карл не хочет мести?
- Он так сказал, - флегматично ответил Видукинд, поправляя золотую гривну на шее. Отправляясь с повинной к королю франков, он не отказался ни от одного из знаков своего достоинства dux bellorum - ни от этой гривны, ни от плаща, крытого дорогим синим сукном, ни от меча с выложенной серебром рукоятью.
Альфрик сгорбился в седле, пытаясь укрыться за конской шеей от ледяного встречного ветра.
- Сила на его стороне - вчера сказал, сегодня передумал. Я бы на месте Карла ни в чем себе не отказывал! Ну, может, для праздничка «милосердно» ослепил бы нас, вместо того чтобы отрубить головы. Хотя, погоди, есть еще идея: нас можно отправить на рудники, а тебя посадить в клетку, возить по всей франкской империи – говорят, она огромна - и показывать за деньги. Ладно-ладно, за большие деньги – ты же знаменит!
- Помолчи, Аббио, - попросил Видукинд, в такт неровной рыси усталого коня приподнимаясь в седле. – Если бы ты и лишился головы, ты бы этого даже не заметил.
- Это ты лишился головы, - Альфрик выразительно постучал себя по лбу. – Карл хочет мира!.. А в чем его выгода? Зачем заключать мир, когда он так близок к своей цели – уничтожить нас?
- Мне безразлично, что сделает со мной король франков. А тебя никто не тащил сюда силой.
Видукинд понимал, что родич не так уж неправ. Никто еще не называл Карла вероломным, но и безукоризненно честные со своими запросто обманывают тех, кого не считают за людей. Разве может кровь варварского князька затмить блеск Железной Короны , омрачить сияющую славу властителя огромной империи? Это даже не предательство, а просто военная хитрость…
Каменный крест за поворотом дороги чем-то испугал коня. Люди Видукинда многозначительно переглянулись: все помнили легенды о древних воителях, которых мудрые кони предупреждали об опасности, но те, как безумцы, спешили навстречу гибели. Видукинд удержал храпящего жеребца, спешился и, бросив Альфрику поводья, подошел к кресту.
- Что он там делает? – шепотом спросил Альфрик у Ворнокинда.
- Разговаривает с Богом франков, - так же вполголоса ответил тот.
Видукинд стоял, прислонившись лбом к камню. Свирепый ветер рвал с него волчий плащ, швырял за ворот пригоршни сухого колючего снега. Снежная крупа не таяла на его склоненной непокрытой голове, на длинных каштановых прядях, падающих на лицо.
- Бог христиан, сделавший короля франков непобедимым, сделай меня храбрым, чтобы я не повернул поводья, - шептал он каменному Распятию. – Я так боюсь! Сильнее, чем моя лошадь!
- Хотел бы я знать, что франкский Бог отвечает ему, - грея озябшие пальцы в лошадиной гриве, пробормотал Ворнокинд.
- Рассуждая здраво, тому, кто истребил столько Его служителей, франкский Бог должен ответить: «Не надейся умереть быстро», - вздохнул Альфрик. – Полагаю, то же самое скажет и франкский король.
- Он наш господин, и мы разделим его судьбу, - мрачно кивнул Ворнокинд. – Но я не понимаю его, как и ты. Чем ему не угодили наши боги?
Они говорили тихо, но ветер подхватил эти слова и донес их до ушей Видукинда.
- У наших богов нет мудрости, - резко бросил он. – Они не различают добра и зла и не дают ответов на мои вопросы. Они как хлеб, который снится голодному – голод становится еще нестерпимее.
Сокровище добрых
- Учитель Алкуин, не сошел ли мой отец с ума? – озабоченно спросил принц Карл Юный. – Мы с вами читали «Записки Цезаря о Галльской войне» - вождь галлов Верцингеторикс сдался, но был казнен. Цезарь ведь знал, что делает, разве нет?
- Цезарь не решал этот вопрос единолично. Он был подотчетен Сенату. Будь у него королевские полномочия, возможно, все было бы иначе.
- А кто-то другой на месте отца оставил бы в живых такого врага?
- Нет, не думаю, - честно признал Алкуин. – Логика войны требует, чтобы проблема была решена раз и навсегда. Но в том-то и дело, принц Карл, что невозможно представить никого другого на месте вашего отца. Это бессмысленно.
- Твой сын задает умные вопросы, - похвалил Алкуин, пересказав Карлу беседу с наследником. – Правда, он заблуждается, полагая, что ты нарушаешь правила. В действительности ты их создаешь.
- Он счастливчик – ему есть кому задавать свои вопросы. А я свое детство ненавижу. Будь оно городом, я бы сжег его дотла и пепелище засыпал солью.
- Я слышал, что король Пипин отдавал предпочтение твоему младшему брату, - осторожно заметил монах.
- Отец считал меня тупым, потому что грамота мне не давалась, и увальнем, потому что я не знал, куда девать ставшие непомерно длинными руки и ноги. В четырнадцать лет я уже был такой, как сейчас – почти семи футов ростом. Знаешь, как отец меня называл? – Вавилонская башня!.. Карломан – мелкий злобный говнюк - спал и видел, чтобы на охоте меня запорол кабан или убила лошадь. Мать… королева Берта хотела власти. Она говорила, что у меня много солдатских добродетелей и ни одной королевской, и я хорошо сделаю, если буду сражаться, а ей доверю государственные дела. Плохо быть нелюбимым сыном, учитель Алкуин, даже если ты сын короля.
- Ты называешь меня учителем, но я тоже учусь у тебя, мой король. Ты победил в своей душе нелюбовь, с которой встретил тебя этот мир. Ты умеешь быть беспощадным, и это похвально: если король избегает суровых мер, он теряет державу, а если стремится быть всегда милосердным – становится несправедливым. Но твое сердце не ожесточилось.
- Хочу надеяться, что так оно и есть, - улыбнулся Карл. – Ты понимаешь меня, Алкуин. Мне жаль, что нет другого способа править, как мечом, и, клянусь, я никогда не испытывал радости от чужой боли.
- Что ты делаешь, когда тебе хочется кого-нибудь убить? – спросил он, помолчав.
- Борюсь со страстями, - не удивившись вопросу, без запинки ответил Алкуин. – И кто же этот завтрашний покойник?
- Тассилон Баварский.
Алкуин молчал, ожидая продолжения.
- Верный человек при его дворе донес, что герцог Баварский ведет переговоры с аварами, чтобы они напали на нас и вынудили меня уйти из Саксонии! Мне плевать, что эта свинья Гунольд нарушила клятву, данную моему отцу! Но Тассилон, мой двоюродный брат!..
Алкуину потребовалось все его самообладание, чтобы не воскликнуть: «Мой король, как ты наивен, ну это же невозможно!» Карл был одним из умнейших людей, которых ученый встречал в своей жизни, но его глубокий ум сочетался с трогательным, истинно варварским простодушием, порой повергавшим англоримлянина Алкуина в шок.
- Не стоит забывать о том, что самое первое преступление на земле было братоубийством, - сдержанно заметил он. – Как и о том, что Бог хочет спасения для каждого человека. Господь наш Иисус Христос умер за всех. Каждый из нас драгоценен в очах Господа.
- А те четыре с половиной тысячи саксов, драгоценных в очах Господа, которым по моему приказу перерезали глотки? Они будут вечно гореть в аду?
- Сказав «да», я боюсь похулить Духа Святого, Карл. Тебе случалось в последний момент отменить смертный приговор?
- И неоднократно.
- Возможно, кто-то из этих язычников успел призвать имя Божие за мгновение до того, как был убит. Возможно, в своем сердце он примирился с Творцом. Может ли быть, чтобы Господь его не помиловал? Если ты, грешник, бываешь милосердным, кольми паче – всесовершенный Бог?..
Алкуин умолк и принялся с педантичной аккуратностью складывать в поясной кошель письменные принадлежности – циркуль, мел для отбеливания пергамента, линейку, чернильницу. Карл, давно знакомый с привычками монаха, терпеливо ждал, что за этим последует. Наконец последний мелкий предмет отправился в кошель, и Алкуин прямо и строго взглянул на собеседника.
- Мой король, смягчи Саксонский капитулярий. В языке саксов нет слов «совесть», «грех» и «прощение» - они духовные младенцы, коих нужно питать молоком, а не твердой пищей. Они не смогут вместить.
- Сами не смогут, так их же собственные вожди помогут. Эделинги устали от войны, они готовы на все, лишь бы я перестал опустошать их земли.
- Подумай о Хильдегарде. Сделай это хотя бы ради ее памяти.
- Алкуин, это нечестно!
- Твоя королева была необыкновенной женщиной, ее доброта была даром Святого Духа. Вспомни, как она умоляла тебя помиловать сакских заложников.
- Ни жены, ни советники не будут вить из меня веревки, - резко бросил Карл. – Я помню письмо, которое ты тогда прислал мне из Ахена. Что ни слово – камень из пращи!.. Я добрее, чем отец - он за такую дерзость укоротил бы тебя на голову.
- Ты принц, первенец короля, помазанный на царство ребенком, в отличие от твоего отца, который должен был внушать страх, чтобы никто не посмел назвать его узурпатором.
- Думай обо мне что хочешь, но я не раскаиваюсь в том, что сделал. Я просто сожалею о том, что был вынужден так поступить.
- Проповедь христианства языком оружия равносильна посеву на бесплодных камнях ! – в голосе монаха, по-прежнему негромком, отчетливо звякнул металл.
- Саксония – бездонная бочка! – гаркнул в ответ король. – Если бы я вложил столько сил в Испанский поход, потратил там столько времени, потерял столько верных людей – вся Испания была бы очищена от мавров!.. Разве плохо быть частью великого целого, Алкуин? Частью могучей христианской империи, наследницы великого Рима? Все эти дороги, школы, библиотеки, равенство всех свободных людей перед законом – это плохо? Когда они перестанут восставать?!
- Когда вырастут дети, воспитанные в христианской вере. Когда они прольют кровь в твоих войнах, под твоими знаменами. Люди ценят и защищают то, что создано при их участии, в чем есть частица их самих... Карл, тобой недовольна франкская знать, твои природные подданные, потому что они не могут понять твоих замыслов и думают, что это не они глупцы, а ты сумасшедший. Они были готовы повиноваться в силу традиции и служить, как служили твоему отцу Пипину, а ты возложил на них бремя, которое эти люди не смогли понести. Твоя идея translatio imperii чрезмерна для их простых умов. Что же говорить о саксах, для которых ты – страшный чужак, пришедший разрушить все, на чем зиждется их жизнь?
- Ты меня просто вдохновляешь, Алкуин. Отлично. Превосходно. И как быть с этим?
- Строить школы, в которых дети саксов будут учить латынь. Основывать монастыри со скрипториями, где будут обучаться священники из народа саксов, сведущие в латыни, хорошо знающие Писание и литургику, и переписываться книги. Строить церкви, где саксы будут подходить к Чаше. Королевство – единый организм, когда подданные – братья и сестры во Христе, члены единого Тела Христова, причащающиеся из одной Чаши.
Карл взял с конторки и бегло перелистал манускрипт, из которого Алкуин делал выписки, - это была книга пророка Иеремии. Взгляд короля упал на строки: «...ты слышишь, душа моя, звук трубы, тревогу брани. Беда за бедою: вся земля опустошается, внезапно разорены шатры мои, мгновенно – палатки мои. Долго ли мне видеть знамя, слышать звук трубы? Это оттого, что народ Мой глуп, не знает Меня: неразумные они дети, и нет у них смысла; они умны на зло, но добра делать не умеют» .
«Надо же, будто про саксов сказано. А это вот про меня: «...слышен храп коней его, от громкого ржания жеребцов его дрожит вся земля; и придут и истребят землю и все, что на ней, город и живущих в нем” ...».
- Мой дед, чье имя я ношу, был защитником христианского мира. Он разбил мавров. Мой отец дал клятву от своего лица и лица своих потомков - защищать Папу Римского. Я верен клятве. Этого мало?
- Ты в ответе за спасение души твоих подданных, за их участь в вечности, а не только за их земную жизнь. И даже за побежденных врагов. Ты, вассал Господа, властелин града земного, должен будешь дать отчет властелину Града Небесного! Настоящая победа – не когда враг уступил силе, но затаил злобу, а когда он понял твою правоту.
- Алкуин, что бы я ни сделал, ты всегда говоришь – «Хорошо, но недостаточно! А теперь постарайся как следует, сделай больше, лучше, не забудь вот это и это тоже!» – полушутя, полусердито сказал король.
- Ты пробовал доскакать до горизонта?
- Хорошая шутка. Он отодвигается. Лет шести от роду я был очень обескуражен.
- Так происходит развитие, Карл. Так достигается совершенство. Только так оно и возможно.
- А Видукинд? – внезапно спросил король. – Не совершаю ли я ошибки? Может, мой сын прав, и мы с тобой затеяли большую глупость, расхлебывать которую придется мне одному?.. С тебя-то какой спрос – ты монах, это твоя обязанность – призывать к милосердию и все такое.