Она произнесла это так, будто речь о погоде.
— Я к маме заеду, ладно? На пару дней. Мне надо выдохнуть.
Я стоял у раковины и смывал сковородку после ужина. Вода шипела, жир уходил не сразу, и я почему-то запомнил именно этот звук — как будто кто-то тихо спорил со мной в трубе.
— Что случилось? — спросил я. — Ты же утром нормально была.
— Я просто устала, Саш. Не начинай.
Она сказала “не начинай” спокойно. Без раздражения. Даже без просьбы. Просто как точку в конце.
Мы жили вместе год и два месяца. Мне тридцать семь, ей тридцать два. Ничего экзотического: ипотека на мне, её работа — в офисе на другом конце города, вечные созвоны, выходные на автопилоте. Мы редко ругались громко. Обычно всё проходило тихо: пауза, сдержанность, “потом поговорим”.
Она пошла в спальню и начала складывать вещи так, будто собиралась в командировку. Я прислонился к дверному косяку и смотрел, как она выбирает футболки и бельё — без суеты, без слёз, без вопросов ко мне.
— Сколько конкретно ты планируешь у мамы быть? — спросил я.
— Два дня. Может, три.
Я кивнул, хотя внутри было неуютно. “Два дня” в нашей жизни звучало как “мы не договорили”.
Через полчаса она уже стояла в коридоре в куртке, с рюкзаком и маленькой спортивной сумкой. Внизу хлопнула входная дверь подъезда. В квартире сразу стало слишком просторно.
Я не стал писать ей каждый час. В первый вечер отправил короткое:
— Доехала?
Ответ пришёл через двадцать минут:
— Да. Всё нормально.
На следующий день я попытался позвонить — не с претензией, просто услышать голос. Она не взяла. Потом пришло:
— Я занята. Позже.
“Позже” в переписке — слово без срока годности. Я ушёл в работу, сделал вид, что мне тоже некогда, и вечером, когда уже стемнело, съел прямо из контейнера гречку, которую мы не доели накануне. Крышка у контейнера закрывалась криво, и я ругнулся вслух на пластик, как будто он был виноват.
На третий день она написала сама.
— Я завтра заеду за вещами.
Я перечитал это раза три. Не “вернусь”, не “заеду домой”, а “за вещами”. Словно квартира перестала быть её местом.
— За какими вещами? — спросил я по телефону, когда набрал её через минуту.
— За своими, — ответила она. — Я решила пожить отдельно.
Голос у неё был ровный, и от этого слова звучали ещё тяжелее.
— Это из-за чего? — я старался говорить спокойно. — Мы же даже не ругались.
— Мы давно не разговариваем, Саш. Мы просто живём рядом. Я устала так.
— И ты решила… просто уйти?
— Я не “просто”. Я думала.
Я хотел сказать: “Думала где?” — но не сказал. Потому что это уже был тот разговор, где каждое уточнение превращается в упрёк.
На следующий день я отпросился с работы пораньше. Не ради контроля — просто не хотел, чтобы она приезжала в пустую квартиру и рылась в шкафу в одиночку. Я сидел на кухне и слушал, как тикают часы на микроволновке. Она у нас всегда спешила на минуту — я так и не настроил.
В начале шестого раздался звонок в домофон. Я нажал кнопку, и через пару минут ключ повернулся в замке.
Оля зашла первой. В руках у неё были два больших пакета из супермаркета — как будто она пришла не уходить, а, наоборот, закупиться к выходным.
— Привет, — сказала она.
— Привет, — ответил я. — Проходи.
И тут в коридор вошёл ещё один человек.
Высокий парень в тёмной куртке. Не подросток, взрослый. Лет тридцать, может чуть больше. Он задержался у двери, неловко снял обувь и поднял на меня глаза.
— Это Илья, — сказала Оля и тут же добавила: — Он поможет мне забрать вещи.
“Поможет”. Слово простое, но в нём слышалось всё.
— Понятно, — сказал я, и голос у меня оказался ниже, чем обычно.
Илья кивнул мне так, будто мы на минуту встретились в лифте и оба делаем вид, что ничего особенного.
Оля прошла в спальню. Я не пошёл следом. Остался на кухне. В квартире было слышно, как открывается шкаф-купе, как по полкам шуршат вешалки, как застёгивается молния на чемодане. Звук молнии я запомнил отдельно — резкий, как черта карандашом.
Илья несколько раз проходил мимо кухни с пакетами и коробкой. Не смотрел на меня. Я не смотрел на него. Мы оба будто играли роли, которые никто не репетировал.
Через двадцать минут Оля зашла на кухню за водой. Налила из фильтра в стакан и выпила залпом. Потом поставила стакан в раковину слишком аккуратно.
— Саш, — сказала она, — я не хочу сейчас выяснять.
— Я не выясняю, — ответил я. — Я просто пытаюсь понять, когда всё это началось.
Она чуть пожала плечами, как в офисе на совещании.
— Не знаю. Не вчера точно.
— А у мамы ты правда была? — спросил я.
Она посмотрела на меня без злости. Скорее устало. И в этом взгляде было неприятное: ей не было стыдно. Ей было… всё равно.
— Я была у мамы, да. Потом у подруги. Потом… неважно.
Я кивнул. Мне хотелось сказать что-то резкое, но я вдруг поймал себя на странной мысли: я не хочу, чтобы эта сцена стала самой громкой в нашей истории.
— Забирай, что надо, — сказал я. — Я мешать не буду.
Она ещё пару секунд стояла, будто ждала чего-то — просьбы, слёз, обвинения. Не дождалась и ушла обратно в комнату.
Когда они закончили, в коридоре стало пусто. Отсутствие её вещей оказалось заметнее, чем их присутствие раньше: полка в ванной, где стояли её кремы, стала “чужой”; в прихожей остался один мой шарф; в спальне шкаф будто стал шире.
У двери Оля остановилась.
— Я заберу остальное на выходных, — сказала она.
— Не надо, — ответил я. — Забирай всё сразу. Я помогу вынести.
Она замерла, потом тихо сказала:
— Ты меня выгоняешь?
— Нет, — я покачал головой. — Я закрываю.
Это прозвучало проще, чем я ожидал. И честнее.
Илья поднял коробку и открыл дверь. Оля в последний раз оглянулась на квартиру, будто пыталась что-то почувствовать. Не получилось. Или уже не было чего.
Дверь закрылась, и я остался один. Я постоял в коридоре, потом медленно прошёл на кухню, выключил свет в комнате, где никто не был, и впервые за долгое время ощутил не боль — а тишину, в которой можно дышать.
Вечером я поменял замок. Не из мести. Просто чтобы не ждать каждый раз, что ключ повернётся и мне снова придётся делать вид, что всё нормально.