Из записок к книге «Тень смертная»
...Слышал некое подобие легенды. В первые часы революции на «Авроре» появилась неведомо откуда женщина. Красавица. Крупная. Выдающихся скульптурных форм. Как бы сошедшая с картины Делакруа. С красным полотнищем в руках. Это была Лариса Рейснер. В революционном краснобайстве последующих лет она занимала некоторое время место прекрасного символа самой Революции. «Валькирией революции» её именовали. Валькирия, это такое инфернальное существо, обитательница «чертога мёртвых», небесного пантеона земных героев, которых они, эти валькирии, опекают за гробом. Несомненно, она была таким символом. Начинать надо с того, что ужасное таила эта красота и этот красный плат в женских руках. Славянское сокровенное знание уверяет, что так выглядит погибельная моровая баба. Она выходит на перекрестки дорог со своим красным платком. Машет им и насылает тлетворный ветер. Сеет мор. Вот, примерно, как нынешний коронавирус. А то и страшнее. И не найти тогда от него никакой пощады...
Во-первых, она воплотила в себе в полной мере революционную аморальность. Я запомнил полную жестокой бессмыслицы фразу о ней: «Она могла превратить в подвиг любую безнравственность». Бессмысленность этой фразы в том, что она утверждает невозможное. Понятия подвига и безнравственности принадлежат двум противоположным моральным полюсам. Соединить их, если это понадобилось бы, по силам только Богу. Или Сатане. Человек же в каждом отдельном случае остается героем или сволочью. Хрестоматийно известен случай, когда Лариса устроила вечеринку и пригласила именно тех, кого ей указала ЧК. Для удобства, чтоб не рыскать по городу. Лариса целовала всех, входящих в её дом. Иуда в юбке.
Собственно, это она высказала вслух то, чем жили, но о чём не хотели говорить другие: «...Было бы лицемерием отказывать себе в том, что всегда достаётся людям, стоящим у власти».
Так на обесчещенной Руси живут до сих пор. По завету Ларисы Рейснер.
Отсутствие лицемерия вещь важная, но всё дело в том, какие инстинкты оправдываются подобными декларациями...
В июне 1920-го года по приказу Троцкого Раскольников назначается командующим Балтийским флотом, который находился в состоянии полного упадка. Раскольников не смог сделать ничего для укрепления Кронштадта и Балтфлота. К тому времени он и обзавёлся роскошной своей супругой, этой самой валькирией Ларисой Рейснер. В голодном и холодном Кронштадте пролетарско-революционные супруги Раскольниковы определились на жительство в богатом чьём-то особняке, завели обширный штат прислуги, устраивали на прежний манер «приёмы», на коих красная мадам любила блистать ворованными нарядами.
Раскольников развёл дикую совершенно семейственность. Лариса стала его заместителем в должности комиссара по культурно-воспитательной работе. Должность начальника Побалта, т.е. партийного комиссара флота, занял тесть Раскольникова, бывший приват-доцент Психоневрологического института М. Рейснер.
Страна пухла от голода, а Лариса плескалась в ваннах с шампанским. После этого шампанское вновь закупоривалось в бутылки и сбывалось в нэпманские частные рестораны и на Сухаревке.
Кроме Балтфлота Фёдор Раскольников имел теперь под рукой ещё и Волго-Каспийскую флотилию. «Братва» его, возвратившись из калмыцких степей тащила с собой белые кошмы, чеканное серебро поясов и браслетов, храмовые святыни. Всё это складывалось у ног Ларисы Рейснер, а позже — оказывалось в её роскошном питерском логове, которое она задумала обставить по-восточному.
Однажды Фёдор Раскольников и Лариса Рейснер сделали царский подарок племяннику Троцкого, которого в семье называли «Лютиком». Это был сын московского прокуратора Каменева. Они одели его в прекрасный матросский костюмчик. В этом костюмчике ничего не было ненатурального, кроме детского его размера. И ткань, и муаровые ленты, и золотые якорьки, и даже кортик — всё было настоящее, только уменьшенное раза в два. Сестра Троцкого — Ольга Давидовна Розенфельд-Бронштейн была страшно рада такому подарку.
Отчего же подарок «царский»? Оттого, что костюмчик этот ещё месяц назад принадлежал убитому наследнику престола, цесаревичу Алексею.
В смерти Ларисы Рейснер винят тифозную вошь. Но это злостный поклёп на вшей. Лариса не могла умереть столь будничной в то время смертью. Тут надо сказать о Карле Радеке. В его псевдониме — шифровка. И послание кому-то — крадек. Друга известная кличка в этом ряду — Воровский. Так они смеялись в лицо обворованному и обокраденному народу.
К. Радек был вообще очень смешливым человеком. Юморной такой человек он был. А Ленин любил его слушать. Ему, Ленину, нравился юмор вообще, а юмор К. Радека, в особицу. Однажды он, Радек, рассказал товарищу Ленину вот такой черезвычайно смешной случай. Тут, пожалуй, вся тайна той революции как на ладони. Таки да, проговорился в приступе своего заразительного до колик смеха тов. Ленин.
Суть юмора в следующем.
Беседовали двое: большевик и хохол. Большевик говорит: «Наша революция уже перекидывается в Германию, будет революция в Германии, во Франции, в Италии, в Америке».
«Ни, того не будет», — спокойно отвечает хохол.
«А почему же?» — спросил большевик.
«Жидив не хватит!» — ответил украинец.
Ленин очень смеялся.
Через некоторое время было заседание Коминтерна, Радек получает записочку от Ленина: «Ваш хохол был не прав... Хватит!».
Карл был уродец. Горбатый, лохматый и ростиком малый. Мелкий такой бес. Был он сыном содержателей известного публичного дома в Варшаве. Безобразные половые пороки проявились в нём крайне рано, вплоть до болезненного состояния. По этому поводу он чуть было не загремел в местный сумасшедший дом, но как раз подоспело время революции, столь же уродливой в нормальном течении жизни, как и её творцы. Даже мятежные подельники называли Радека «эротоманом с крайне отталкивающей внешностью». Это он, одолеваемый половым задором, кинул в массы лозунг «долой стыд», тут же подхваченный экзальтированными на той же почве революционными демоницами, вроде известной Александры Коллонтай.
И вот на этого К. Радека, после всех поражений на личном фронте, обратила своё внимание по-прежнему превосходная Лариса. Все дивились тому. Кто-то тут же приладил к ситуации слегка подправленную цитату из «Руслана и Людмилы»: «Лариса Карлу чуть живого в котомку за седло кладёт...».
К тому времени она своего Раскольникова бросила. По очень уважительной причине, она заподозрила его, не без оснований, в том, что он причастен к гибели поэта Гумилёва, тайной и непреходящей её любви. Считается, в одной из версий, что Раскольников интригами и влиянием своим в ЧеКа убрал один не нужный ему угол из любовного треугольника.
Дальше опять туману напущено. Одна версия причин её смерти очень пикантного свойства. Это выходит из сопоставления многих сообщений и глухих намёков, содержащихся в свидетельствах того времени. У маленького Карла оказалось одно великое достоинство. Человек пошёл в корень. Настолько великое, что ни одна резиновая заграничная штучка была несоразмерной этому его нечеловеческому достоинству.
И вот началась нелепая какая-то для этой неестественной пары русская рулетка непередаваемого содержания, хотя они вдвоём на три четверти в общей сложности принадлежали к известному избранному народу.
Зачнёт — не зачнёт?: такова была суть этой, переиначенной на новый лад вовсе и не русской рулетки.
Рулетка сработала гибельно. Эротический, прямо, триллер. Лариса зачала. Как говорится, за что боролась, на то и напоролась. Аборт, выполненный большевистскими профессорами, вышел неудачным. Прекрасный внешне и омерзительный внутри живой символ русской революции закончила свой путь так, что и вспоминать о том неловко и тошно.
И вот вопрос — к чему природа создаёт совершенство, чтобы перечеркнуть всё это в конце концов самым безжалостным и отвратительным образом?..