Веня проснулся в шесть утра от собственного кашля — горло пересохло, будто всю ночь глотал песок. Он потянулся к телефону на тумбочке: 06:03. Сообщений от жены не было. Последнее пришло вчера в 22:47: «Задержусь, не жди». Ни смайлика, ни «целую», ни даже точки в конце. Просто «не жди».
Он встал, прошёл на кухню босиком. Холодный кафель щипал ступни. Включил свет — лампочка над столом мигнула и умерла. Веня даже не выругался. Просто открыл холодильник, достал бутылку воды и выпил половину прямо из горла. Потом посмотрел на вешалку в коридоре. Её пуховик отсутствовал. Сумка тоже. Кроссовки — те самые белые, которые она называла «последними приличными» — исчезли ещё позавчера.
Он вернулся в спальню, открыл гардероб. Её половина была почти пустой. Осталось несколько вешалок с блузками, которые она не носила уже года три, пара старых джинсов и зимнее пальто цвета мокрого асфальта, которое она однажды назвала «похоронным». Веня постоял, глядя на эту жалкую коллекцию, потом медленно закрыл дверцы.
Восемь утра. Он сварил кофе, выпил стоя у окна. Снизу, из двора, доносились голоса детей, которых выводили на прогулку. Кто-то кричал: «Вася, не ешь снег!» Веня усмехнулся криво. Вася ел снег. Жизнь продолжалась.
К десяти он уже знал, что делать.
Сначала он собрал всё, что лежало на виду. Её любимый кремовый свитер с оленями — подарок от тёщи три года назад. Джемпер с высоким горлом, который она надевала, когда хотела выглядеть «интеллектуально». Чёрное платье, в котором ходила на новогодний корпоратив в позапрошлом году. Потом открыл нижние ящики. Бельё он трогать не стал — не из стыда, а из брезгливости. Просто сгрёб в большой чёрный мусорный пакет всю косметику с полки в ванной: помады, тени, тушь, флаконы с духами, которые пахли то ванилью, то каким-то синтетическим жасмином. Пакет быстро стал тяжёлым.
Он вынес первый груз на балкон. Январский ветер сразу ударил в лицо, обжёг щёки. Балкон был маленький, заставленный коробками со старыми вещами и сушилкой для белья. Веня открыл створку нараспашку, поставил пакет на перила и одним движением опрокинул его вниз.
Содержимое разлетелось веером: тюбики, баночки, кисточки. Одна помада ударилась о бордюр и лопнула алым пятном на снегу. Кто-то внизу ойкнул. Веня даже не посмотрел.
Второй заход — одежда. Он взял свитер с оленями, скомкал и швырнул. Тот планировал медленно, как осенний лист, и приземлился на капот серебристой «Киа», припаркованной у самого подъезда. Сигнализация обиженно взвыла. Веня бросил следом джемпер. Потом платье. Пальто он придержал секунду — оно было тяжёлым, дорогим, почти новым. Потом всё-таки отпустил. Пальто упало плашмя, раскинув рукава, будто кто-то упал в снег и не захотел вставать.
Снизу уже собирались люди. Сначала двое подростков с телефонами, потом женщина с коляской, потом старик в ушанке, который всегда выгуливал собаку в одно и то же время. Кто-то крикнул: «Эй, ты чего творишь?!» Веня не ответил. Он просто продолжал.
В скоре гардероб был почти пуст. Остались только те вещи в которых она любила спать, и пара домашних тапочек с помпонами. Их Веня трогать не стал. Вместо этого он пошёл в зал, снял со стены большую фотографию в рамке — они вдвоём на фоне Эйфелевой башни, лето 2019-го. Оба улыбаются так широко, что видно даже пломбы. Он отнёс фотографию на балкон и швырнул вниз. Стекло разлетелось с приятным хрустом.
Телефон завибрировал. Мать.
— Веня, что у вас происходит? Соседка звонила, говорит, ты вещи с балкона кидаешь!
— Мама, не сейчас.
— Это что, развод такой громкий устраиваешь?
— Мама. Не сейчас.
Он сбросил. Через минуту пришло сообщение от сестры: «Ты с ума сошёл? Люди снимают». Веня открыл чат районного паблика «Наш двор». Уже было видео. Качество ужасное, но узнать его куртку и лысину на затылке можно было без труда. Подпись: «Мужик сошёл с ума, выкидывает всё шмотьё жены. 3 подъезд». Лайков — 47. Комментариев — 112.
Он выключил телефон и вернулся к делу.
В половине первого на балконе осталась только коробка с её книгами. Не все — только те, которые она читала в последние два года и оставляла закладки из театральных билетов, чеков и обрывков салфеток. Веня взял первую попавшуюся — «Норвежский лес» Мураками. Открыл наугад. Закладка — билет в театр «Современник» от 17 сентября 2025-го. Спектакль «Три сестры». Он был тогда на ночном дежурстве и не пошёл. Она пошла одна. Или не одна.
Он швырнул книгу вниз. Она раскрылась на лету, страницы затрепетали, как крылья подбитой птицы.
К двум часам двор превратился в маленький митинг. Кто-то принёс термос с чаем и раздавал прохожим. Дети бегали между кучами одежды и собирали помады, как грибы. Одна девочка лет семи подобрала старую футболку с надписью и гордо надела поверх куртки. Веня смотрел на это сверху и впервые за день почувствовал что-то похожее на стыд. Но не остановился.
В 14:37 в дверь позвонили.
Он открыл не сразу. Постоял, прислушиваясь. Звонок повторился — настойчивый, короткий, как укол.
— Вениамин, открывай, это я, — голос тёщи был спокойным, почти ласковым.
Он открыл.
Там стояла Галина Петровна в своей вечной шубе из искусственного каракуля и в вязаной шапке с помпоном. В руках — пакет с пирожками.
— Проходи, — буркнул Веня.
Она прошла, оглядела пустую прихожую, пустой гардероб, пустой коридор. Потом молча прошла на балкон, посмотрела вниз.
— Красиво устроил, — сказала она тихо. — Прямо как в кино.
— Я не для красоты.
— А для чего?
Веня не ответил.
Галина Петровна вздохнула, поставила пакет на стол.
— Она звонила мне утром. Сказала, что уезжает на два дня к подруге в Подмосковье. Что вы поссорились. Сильно.
— Она всегда уезжает к подруге, когда сильно ссоримся.
— А ты всегда молчишь, когда она уезжает.
Веня резко повернулся.
— А что я должен делать? Кричать? Плакать? Бегать за ней по платформам?
— Можешь хотя бы спросить, куда и с кем.
— Я знаю с кем.
Галина Петровна посмотрела на него внимательно, без осуждения.
— Знаешь?
— Знаю.
Она помолчала.
— И поэтому устроил вот это?
— Да.
— И что дальше?
— Дальше она придёт. Увидит. И либо останется, либо заберёт, что осталось, и уйдёт насовсем.
— А если она не придёт?
Веня впервые за день опустил взгляд.
Тёща подошла ближе, положила руку ему на плечо. Ладонь была неожиданно тёплой.
— Веня. Ты же понимаешь, что это не она вещи раскидала. Это ты сам себя раскидал.
Он не ответил.
Галина Петровна постояла ещё немного, потом повернулась и пошла к двери.
— Пирожки с капустой и с мясом. Ешь, пока тёплые. И… если что — звони. Не стесняйся.
Дверь закрылась мягко.
Веня вернулся на балкон. Снег пошёл сильнее. Вещи внизу уже покрылись белой пеленой. Кто-то из соседей начал собирать их в большие синие мешки — видимо, решил, что это теперь мусор. Веня не мешал.
В 18:12 ключ повернулся в замке.
Он не вышел в коридор. Просто стоял у балконной двери и смотрел, как она входит.
На ней была та самая куртка, которую он купил ей два года назад в Финляндии. Капюшон был надвинут, щёки красные от мороза. В руках — небольшой чемодан на колёсиках.
Она остановилась посреди прихожей. Оглядела пустые вешалки, пустой шкаф, пустую полку для обуви.
Потом медленно прошла на балкон.
Увидела его. Увидела двор внизу. Увидела мешки, увидела людей, которые всё ещё глазели вверх.
— Это ты? — спросила она тихо.
— Я.
— Всё?
— Почти.
Она подошла к перилам, перегнулась. Долго смотрела вниз. Потом повернулась к нему.
— Зачем?
Веня пожал плечами.
— Хотел, чтобы ты увидела. Как выглядит пустота.
Она молчала долго. Очень долго.
Потом достала телефон, открыла галерею, нашла фотографию и протянула ему.
На снимке — она и мужчина лет сорока. Они стоят у окна какого-то кафе. Он обнимает её за талию. Она улыбается. Снимок сделан вчера, в 21:14.
— Это Алексей, — сказала она. — Мы встречаемся уже пять месяцев.
Веня посмотрел на фотографию. Потом на неё.
— Я знаю.
— Откуда?
— У тебя в телефоне открыт чат с ним. Ты забыла заблокировать экран, когда уходила в душ две недели назад.
Она опустила руку с телефоном.
— И ты молчал?
— Да.
— Почему?
— Потому что хотел, чтобы ты сама сказала.
Она усмехнулась горько.
— А я не сказала.
— Нет.
— И ты решил… вот так?
— Да.
Она посмотрела вниз ещё раз.
— Люди думают, что ты псих.
— Пусть думают.
— А ты?
— А я думаю, что ты ушла. Не телом. Душой. Давно.
Она заплакала. Не громко, не театрально. Просто слёзы потекли по щекам, оставляя дорожки на морозной коже.
— Я не хотела так.
— Но так получилось.
— Да.
Они стояли молча. Снег падал между ними.
Потом она сказала:
— Я заберу то, что осталось внизу. И уйду.
— Хорошо.
— Ты не будешь просить остаться?
— Нет.
Она кивнула.
— Тогда… прощай, Веня.
Она повернулась и пошла к двери. На пороге остановилась.
— Знаешь… я всё-таки думала, что ты взорвёшься раньше. Кричать будешь, вещи бить. А ты просто… выбросил. Меня выбросил.
— Не тебя. То, что от нас осталось.
Она вышла.
Веня закрыл дверь. Постоял. Потом вернулся на балкон.
Снег шёл всё гуще. Внизу уже почти никого не осталось. Только одинокий синий мешок стоял у подъезда, как памятник.
Он достал телефон. Открыл чат с ней. Последнее сообщение — её «не жди» от вчерашнего вечера.
Он написал:
«Теперь можешь не возвращаться. Даже если захочешь».
Отправил.
Потом выключил телефон.
Сел на холодный пол балкона, прислонился спиной к стене.
И впервые за много месяцев заплакал.
Не от обиды. Не от злости.
От облегчения.