Вернувшись с работы в пятницу вечером, я ожидала увидеть мужа за компьютером, как обычно. Вместо этого квартира встретила меня гробовой тишиной и странным запахом — смесью старого парфюма и какого-то моющего средства. Что-то было не так.
— Глеб? — позвала я, снимая туфли в прихожей.
Никакого ответа. Я прошла в спальню и остановилась как вкопанная. Мой туалетный столик, обычно заставленный флаконами духов, баночками с украшениями и косметичками, был абсолютно пуст. Словно кто-то взял и смёл всё одним движением руки. Даже зеркало было натёрто до блеска.
Сердце ухнуло вниз. Я рванула к столику, выдвинула верхний ящик. Пусто. Второй. Пусто. Третий — та же история. Мои руки задрожали.
— Глеб! — крикнула я уже громче, чувствуя, как внутри начинает закипать паника вперемешку со злостью.
Из гостиной донеслось шуршание, и через несколько секунд в дверях показался муж. Он выглядел виноватым, но при этом раздражённым, как человек, которого отвлекли от важных дел.
— Чего орёшь? — буркнул он, не глядя мне в глаза.
— Где мои вещи? — я показала на пустой столик. — Где украшения? Где косметика? Где всё, что здесь стояло?
Глеб потёр переносицу, как будто у него разболелась голова от моей глупости.
— Мама прибралась, — сказал он так, словно это объясняло всё.
— Прибралась? — переспросила я, не веря своим ушам. — Это не уборка, Глеб! Здесь ничего нет! Куда она дела мои украшения?
— Она сказала, что у тебя тут бардак был, — он пожал плечами. — Всё разбросано, пыль везде. Она собрала всё в коробку и убрала.
— Убрала куда? — я уже повышала голос, чувствуя, как к горлу подступает ком.
— На антресоли в коридоре, кажется, — неуверенно протянул Глеб. — Или... нет, постой. Она говорила что-то про то, что часть выбросила.
— Выбросила? — я не узнала свой голос. Он прозвучал слишком высоко, почти истерично. — Какую часть?
— Ну, не знаю я! — Глеб начал злиться. — Она сказала, что там какие-то сломанные цепочки были, потускневшие серьги. Зачем тебе хлам? Она хотела помочь, а ты устраиваешь скандал!
Я бросилась к антресолям. Встала на табуретку, открыла дверцу и начала судорожно перебирать содержимое. Старые одеяла, коробки с обувью, какие-то папки... Наконец нащупала знакомую шкатулку. Сердце забилось быстрее — может, всё не так страшно?
Я спрыгнула с табуретки, открыла шкатулку и замерла. Внутри лежало всего несколько дешёвых бижутерных колечек и одна пара серёжек, которую мне подарила подруга на день рождения лет пять назад. Всё остальное исчезло.
— Глеб, — я развернулась к мужу, который стоял в дверях коридора и смотрел на меня с плохо скрытым раздражением. — Где золотые серьги с сапфирами? Те, что я получила в наследство от бабушки? Где цепочка, которую ты подарил мне на свадьбу? Где браслет?
— Откуда я знаю? — он отмахнулся. — Спроси у матери.
— Позови её сюда. Немедленно.
Глеб закатил глаза, но всё же прошёл на кухню. Я слышала, как он что-то говорит приглушённым голосом, потом раздался звук отодвигаемого стула.
В коридор вышла Зинаида Фёдоровна, моя свекровь. Полная женщина с химической завивкой и вечно недовольным выражением лица. Она вытирала руки кухонным полотенцем и смотрела на меня с плохо скрытым превосходством.
— Что случилось? — спросила она таким тоном, словно я устроила истерику из-за пустяка.
— Зинаида Фёдоровна, где мои украшения? — я старалась говорить спокойно, но голос дрожал.
— А, это, — она махнула рукой. — Я навела порядок. У тебя там такая свалка была! Пыль, грязь, всё вперемешку. Я всё перебрала, что хорошее — оставила, что сломанное и старое — выбросила.
— Вы выбросили мои золотые серьги? — я почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Какие серьги? Там одна ерунда была! — она поморщилась. — Какие-то мелкие, потускневшие. Я подумала, это бижутерия дешёвая. Зачем такое хранить?
— Это были серьги с сапфирами! — выкрикнула я. — Они стоили сорок тысяч! Это наследство от моей бабушки!
Зинаида Фёдоровна побледнела, но тут же взяла себя в руки.
— Ну откуда я знала? — она перешла в атаку. — Они же в какой-то мятой коробочке валялись! Если такие дорогие, надо было в сейф положить! А ты разбросала где попало!
— Они лежали в шкатулке! — я чувствовала, как слёзы подступают к глазам, но сдерживалась изо всех сил. — В закрытой шкатулке! Вы что, не понимаете разницу между золотом и бижутерией?
— Не ори на мою мать! — вмешался Глеб. — Она хотела помочь! Это ты виновата, что не убираешь за собой!
Я посмотрела на мужа и вдруг поняла — он не на моей стороне. Он даже не пытается понять, что произошло. Для него важнее защитить мать, чем разобраться в ситуации.
— Глеб, твоя мать выбросила украшения на сумму больше ста тысяч рублей, — я говорила медленно, чётко выговаривая каждое слово. — Это не помощь. Это уничтожение чужого имущества.
— Не преувеличивай, — он отмахнулся. — Сто тысяч! Откуда у тебя такие деньги? Небось опять накручиваешь.
— Ты что, забыл, что мне бабушка оставила? — я не верила своим ушам. — Серьги, браслет, цепочка — это всё золото, настоящее! Ты сам был со мной, когда мы их оценивали для страховки!
Глеб замялся. Он действительно забыл. Или сделал вид, что забыл, потому что признать правду означало бы встать на мою сторону против матери.
— Ладно, ну выбросила и выбросила, — он пожал плечами. — Сходим на помойку, поищем. Может, ещё в баке лежит.
— Вы серьёзно? — я уставилась на него. — Ты предлагаешь мне рыться в мусоре из-за того, что твоя мать устроила?
— А что ты хочешь? — он начал злиться. — Чтобы мама перед тобой на коленях ползала? Она пожилой человек, она ошиблась! С кем не бывает!
— С кем не бывает? — я почувствовала, как внутри что-то рвётся. — Глеб, нормальные люди не выбрасывают чужие вещи! Нормальные люди не лезут в чужие шкафы!
— Это не чужая квартира, это дом моего сына! — встряла Зинаида Фёдоровна. — Я здесь могу навести порядок, если захочу! А ты, девочка, слишком много о себе возомнила!
— Девочка? — я повернулась к ней. — Мне тридцать два года, Зинаида Фёдоровна. И это моя квартира, между прочим. Я её покупала до свадьбы на свои деньги.
— Вот опять началось — моё, твоё! — Глеб хлопнул ладонью по стене. — Мы же семья! У нас всё общее!
— Общее? — я почувствовала, как внутри поднимается волна ледяного спокойствия. — Хорошо. Тогда пусть твоя мама возместит стоимость выброшенных украшений. Из общего бюджета.
Зинаида Фёдоровна скривилась, как от зубной боли.
— Я на пенсии! — заявила она. — У меня таких денег нет! И вообще, это всё выдумки! Не было там никаких золотых серёг!
— Были! — я достала телефон. — У меня есть фотографии. И чеки. И оценка для страховки. Хотите, я сейчас в полицию заявление напишу?
— Ты что, с ума сошла? — Глеб схватил меня за руку. — На собственную свекровь в полицию? Да ты кто вообще такая?
Я вырвала руку.
— Я человек, который работает с утра до вечера, чтобы платить за эту квартиру, за еду, за коммуналку, — я говорила тихо, но твёрдо. — Я человек, который хранил семейные реликвии и увидел их в мусорном баке. И я человек, который больше не намерен это терпеть.
— Что значит «не намерен терпеть»? — Глеб нахмурился.
— Это значит, что если завтра утром на моём счету не появится сто двадцать тысяч рублей в качестве компенсации, я подам заявление в полицию, — я посмотрела сначала на свекровь, потом на мужа. — И заявление на развод.
Зинаида Фёдоровна ахнула и схватилась за сердце.
— Глебушка! — завопила она. — Слышишь, что она говорит? Она меня, старуху, в тюрьму хочет упечь!
— Никто тебя не упечёт, мам, — Глеб обнял мать за плечи и посмотрел на меня с ненавистью. — Алла, ты перегибаешь. Это моя мать. Она о нас заботится, а ты устраиваешь цирк из-за каких-то побрякушек.
— Побрякушек? — я засмеялась. — Отлично. Значит, для тебя память о моей бабушке — это побрякушки. Хорошо знать.
Я развернулась и пошла в спальню. Достала из шкафа спортивную сумку и начала складывать в неё вещи. Нижнее бельё, джинсы, свитера, косметичку.
— Ты что делаешь? — Глеб появился в дверях.
— Уезжаю, — коротко ответила я, не поднимая головы. — К родителям. До понедельника. Чтобы вы тут без меня подумали, хотите ли платить компенсацию или предпочитаете полицию и развод.
— Алла, не устраивай драму! — он попытался забрать у меня сумку, но я отстранила его.
— Это не драма, Глеб. Это последствия, — я застегнула молнию. — Ты сделал выбор. Ты встал на сторону человека, который украл у меня вещи стоимостью в мою трёхмесячную зарплату. Теперь разбирайтесь.
Я вышла из комнаты, прошла мимо Зинаиды Фёдоровны, которая всхлипывала на кухне, и направилась к выходу.
— Алла! — крикнул Глеб мне вслед. — Ты пожалеешь!
Я обернулась.
— Знаешь, о чём я уже жалею? — спросила я. — О том, что терпела это три года. О том, что молчала, когда твоя мать переставляла мебель в моей квартире. О том, что улыбалась, когда она говорила, что я плохо готовлю. О том, что не послала вас обоих в тот момент, когда она в первый раз назвала меня «девочкой». Но это заканчивается прямо сейчас.
Я хлопнула дверью и спустилась по лестнице. Только когда села в машину, поняла, что руки трясутся. Я вцепилась в руль и позволила себе несколько секунд тишины.
Потом достала телефон и написала сообщение подруге-юристу: «Срочно нужна консультация по разводу и возмещению ущерба. Можешь завтра встретиться?»
Ответ пришёл через минуту: «Конечно. Жду. Держись».
Я завела машину. В зеркале заднего вида отражалось окно нашей квартиры. Там горел свет, и я представила, как Глеб сейчас успокаивает мать, а она причитает о неблагодарной невестке.
Пусть. Пусть они остаются там, в своём мирке, где можно выбрасывать чужие вещи и называть это заботой. А я еду туда, где меня уважают. Где не нужно доказывать право на собственные границы.
Я тронулась с места. И впервые за долгое время почувствовала облегчение.
Прошло четыре дня. Я жила у родителей, ходила на работу и старалась не думать о том, что происходит в квартире. Глеб звонил раз пять, но я не брала трубку. Писал сообщения — сначала гневные, потом примирительные, потом снова злые. Я не отвечала.
В среду вечером раздался звонок от незнакомого номера. Я взяла трубку.
— Алла? — голос был незнакомый, мужской. — Это Виктор, отец Глеба.
Я напряглась. Свёкор редко вмешивался в наши дела, но если звонит он, значит, ситуация вышла на новый уровень.
— Слушаю, — ответила я сухо.
— Можем встретиться? — спросил он. — Поговорить нужно. Серьёзно.
Мы встретились в кафе возле моей работы. Виктор Сергеевич выглядел усталым и постаревшим. Он заказал себе кофе, мне — чай, и долго молчал, глядя в окно.
— Зина мне всё рассказала, — наконец заговорил он. — Про серьги, про скандал. Про то, что ты хочешь в полицию подавать.
— Виктор Сергеевич, она выбросила украшения больше чем на сто тысяч, — я положила руки на стол. — Это не мелочь.
— Знаю, — он кивнул. — Я в курсе. Поэтому и пришёл.
Он достал из внутреннего кармана пиджака конверт и положил передо мной.
— Здесь сто тридцать тысяч, — сказал он тихо. — Десять сверху — за моральный ущерб. Зина неправа. Глеб тоже. Я с ними говорил, но они... упёртые оба.
Я смотрела на конверт и не знала, что сказать.
— Это ваши деньги? — спросила я.
— Мои, — он устало улыбнулся. — Я копил на новую удочку, но думаю, это важнее. Алла, я не оправдываю жену. Она перешла все границы. Но я прошу тебя — не разрушай семью из-за неё.
— Виктор Сергеевич, — я откинулась на спинку стула. — Проблема не в деньгах. Проблема в том, что ваш сын не встал на мою защиту. Он даже не попытался понять, почему я расстроена.
— Понимаю, — он кивнул. — Я с ним разговаривал. Два часа объяснял, что он не прав. Он... он осознал. Просто гордость не даёт признаться.
— А мне что, всю жизнь ждать, когда он преодолеет гордость? — я почувствовала, как наворачиваются слёзы. — Я устала, Виктор Сергеевич. Я устала быть виноватой во всём. Устала доказывать, что имею право злиться, когда меня обижают.
Он вздохнул и допил кофе.
— Я понимаю. И я не прошу тебя прощать сразу. Просто... возьми деньги. И подумай ещё раз. Глеб любит тебя. Он просто... не умеет это показывать правильно. Как я в своё время.
Я взяла конверт. Не из жадности. А потому что эти деньги — это признание вины. Это то, чего я так ждала от Глеба, но не получила.
— Спасибо, — сказала я. — Я подумаю.
На следующий день я вернулась в квартиру. Глеб был дома, сидел на диване и смотрел в пол. Зинаиды Фёдоровны не было — видимо, Виктор Сергеевич всё-таки убедил её уехать.
— Привет, — сказал он тихо, не поднимая головы.
— Привет, — ответила я, ставя сумку у двери.
Молчание затянулось. Я прошла на кухню, налила себе воды. Глеб поднялся и пошёл за мной.
— Отец приходил? — спросил он.
— Да.
— Отдал деньги?
— Да.
Ещё одна пауза.
— Алла, я... — он запнулся. — Я облажался. Я знаю. Мне отец всё объяснил. Я просто... я не подумал тогда. Мне казалось, что мама права, что ты преувеличиваешь.
— Глеб, — я поставила стакан на стол. — Твоя мать выбросила мои вещи. Очень дорогие мне вещи. И ты назвал это «побрякушками». Ты понимаешь, как это больно?
— Понимаю, — он кивнул. — Сейчас понимаю. Мне стыдно, Алла. Правда.
Я посмотрела на него. На этого человека, с которым прожила три года. Который умел быть нежным и заботливым, когда мамы не было рядом. И который превращался в капризного ребёнка, как только она появлялась.
— Я не знаю, смогу ли я это простить, — призналась я. — Не саму ситуацию с серьгами. А то, что ты меня не защитил.
— Я понял, — он сделал шаг ко мне. — Я больше так не буду. Клянусь. Я поговорил с мамой. Сказал, что она больше не будет приезжать без предупреждения. И что это твоя квартира, твои правила.
— Правда? — я не верила своим ушам.
— Правда, — он опустил глаза. — Мне отец объяснил, что я веду себя как идиот. Что если я хочу сохранить семью, нужно научиться ставить границы. Даже с мамой.
Я молчала. Внутри боролись две части меня — одна хотела поверить, дать ещё один шанс. Другая помнила боль и унижение.
— Мне нужно время, — сказала я наконец. — Я не обещаю, что всё будет как раньше. Но я готова попробовать. Если ты действительно изменишься.
— Я изменюсь, — он шагнул ко мне и осторожно взял за руку. — Обещаю.
Я не ответила на объятие сразу. Но и не отстранилась. Это было начало. Хрупкое, неуверенное, но начало.
А деньги, которые дал мне свёкор, я положила на отдельный счёт. На всякий случай. Потому что доверие — это не то, что возвращается по щелчку пальцев. Его нужно заслужить заново. И я буду смотреть, справится ли Глеб с этой задачей.
Время покажет.