В поисках вдохновения и разгадки тайн саамских вавилонов, автор триллеров отправился на Соловки. Ритуальный проход по каменной спирали с повязкой на глазах должен был открыть тайны прошлого. Он открыл нечто иное — вход в сознание того, кто строил эти лабиринты. Основано на реальных загадках соловецких лабиринтов и сообщениях о случаях спутанности сознания у туристов.
---
Иногда писательская жадность к сюжетам оборачивается против самого писателя. Я, Антон, автор успешных мистических триллеров, приехал на Соловки не как турист, а как охотник. Охотник за атмосферой, за дрожью подлинного ужаса, которая должна была оживить мой новый роман о древних культах. Каменные лабиринты, «вавилоны», разбросанные по островам архипелага, казались идеальным местом силы. Учёные спорят об их назначении: ловушки для рыбы, модели загробного мира, порталы для общения с духами. Мне же была нужна не теория, а переживание.
Я сосредоточился на Большом Заяцком лабиринте, одном из самых известных. Сотни валунов, выложенных по спирали, ведущей к центру и обратно. Я облазил его вдоль и поперёк, снимал, записывал ощущения. Но чувствовал лишь прохладный ветер с Белого моря и любопытные взгляды редких туристов. Никакого трепета. Никакого ужаса.
И тогда в моей голове созрел план, одновременно гениальный и безумный. Все источники сходились в одном: лабиринт — это путь. Не физический, а психический. Его нужно пройти не ногами, а сознанием. А что, если отключить главный источник ориентации — зрение? Завязать глаза и положиться на «голос камней», на древнюю память места? Чистейший перформанс, конечно. Но где, как не здесь, он мог сработать?
Я дождался вечера, когда последняя экскурсионная группа на катере умчалась в сторону Кеми. На острове остались лишь несколько работников метеостанции и я. Небо на севере даже глубокой ночью оставалось свинцово-серым — стояли белые ночи. В этом призрачном, ненастоящем свете лабиринт выглядел особенно мистично.
Я стоял на его окраине, с чёрной шелковой повязкой на глазах. В ушах — беруши, чтобы заглушить шум прибоя и крики чаек. Только ветер, собственное дыхание и… тишина. Глухая, давящая. Я сделал первый шаг внутрь каменной гряды.
Первые минуты были нелепыми. Я шарил ногой перед собой, боялся споткнуться, натыкался на камни. Но потом, к моему собственному удивлению, тело начало само находить дорогу. Не зная, как объяснить: это было сродни мышечной памяти, которой у меня не могло быть. Ноги сами обходили препятствия, поворачивали в нужных местах. Я не видел лабиринт, но будто помнил его изнутри. И в голове, сквозь искусственную тишину, начали возникать звуки. Не голоса, а отголоски: скрежет волока по камням, приглушённые гортанные крики, шёпот на незнакомом языке. Я списал это на бурную фантазию и самовнушение. Работало!
Я шёл, всё больше погружаясь в это странное состояние полусна наяву. Ощущение времени исчезло. Я не знал, прошло десять минут или час. В какой-то момент «голос» — вернее, смутное ощущение намерения — стал чётче. Он не звучал в ушах, а возникал прямо в сознании, как собственная, но чужая мысль: «Левее. На три камня. Затем к сердцу».
«Сердце» — так я для себя называл центр лабиринта. Я послушался.
И вышел. Я почувствовал это ногами — земля под ботинками стала мягче, не каменистой. Ветер стих. Я снял беруши. Тишина была абсолютной, даже птицы не кричали. Победа! Я сделал это! С чувством триумфа я сорвал с глаз повязку.
И мир перевернулся.
Я стоял в центре лабиринта. Но это был не Большой Заяцкий. Камни вокруг были другими — более тёмными, поросшими не лишайником, а какой-то странной, почти чёрной мхом. Сама спираль была меньше в диаметре, но сложнее, с дополнительными, невозможными с точки зрения геометрии витками. Небо над головой было не серым от белой ночи, а глубоким, бархатно-синим, усыпанным незнакомыми, слишком яркими звёздами. И не было видно ни моря, ни построек метеостанции. Вокруг простиралась тундра, но какая-то… не та. Более холмистая, с иной растительностью.
Первой мыслью была паника: меня перенесло куда-то? Но это же абсурд. Я, наверное, вышел не в том месте, забрёл на другой остров в тумане? Хотя тумана не было.
Я попытался выйти из лабиринта, но каждый раз, следуя по каменной гряде, я возвращался в центр. Как в кошмарном сне. Я кричал — звук глох, не отзываясь эхом. Телефон, разумеется, не работал. Часы остановились.
От безысходности и накатившей усталости я присел на центральный камень. И тут во мне что-то щёлкнуло. Паника отступила, её сменило странное, ледяное спокойствие. Я поднял голову и узнал звёзды. Не так, как астроном-любитель. Узнал, как узнают родную улицу. Вот Охотничий Лук, вот Лось, вот Небесная Лодка, уносящая души на запад. Я никогда не слышал таких названий.
А потом пришли воспоминания. Но не мои.
Я вспомнил вкус вяленой оленины, которого на самом деле никогда не пробовал. Вспомнил тяжесть каменного молота в руках и ощущение влажного, холодного валуна под ладонью. Я вспомнил лицо старика с татуировками вокруг глаз, который учил меня — не Антона, а другого — класть камни так, чтобы «путь для Духов оставался открытым, а для чужих — закрытым навсегда». Воспоминания нахлынули лавиной: обряды, песни, ощущение ледяной воды Белого моря во время ритуального омовения, страх и благоговение перед тем, что живёт под землёй и ждёт у конца пути.
Я вскочил, тряся головой, пытаясь отогнать наваждение. Но чужая память была сильнее. Мои собственные воспоминания — об издательстве, дедлайнах, квартире в Москве — стали тусклыми, отдалёнными, как сцены из чужого кино. Я боролся. Я выкрикивал своё имя: «Я Антон! Антон Волков! Писатель!». Но голос звучал чужим, а имя теряло смысл.
Настоящий ужас — это не когда за тобой гонится чудовище. Это когда ты смотришь в зеркало и не узнаёшь собственное отражение. А я зеркала не имел, но чувствовал, как моя личность, мой «я», растворяется, как соль в воде, вытесняемая кем-то другим. Его имя было… Тейво. Охотник. Каменщик. Страж.
Он не был злым. Он не захватывал меня насильно. Он просто… проснулся. В месте, которое было построено для таких пробуждений. Я сам, своей глупой игрой, своей повязкой на глазах, отключил Антона и включил древний механизм, тысячелетиями ждавший подходящего «проводника».
Я (или то, что ещё помнило, что я — Антон) провёл в центре того лабиринта неизвестно сколько времени. Белые ночи сменились одной по-настоящему тёмной — единственной за всё лето. В ту ночь звёзды говорили со мной на языке Тейво. Я понимал.
Меня нашли на рассвете. Работники метеостанции, встревоженные моим отсутствием, обыскали остров. Они говорят, я сидел в центре обычного Большого Заяцкого лабиринта, неподвижно, уставившись в небо. Я не отреагировал на свои имя. На мне не было повязки, её нашли на берегу, разорванную в клочья, будто её сняли в страшной борьбе.
Меня доставили в больницу в Кеми. Диагнозы были расплывчаты: нервное истощение, психоз на фоне переутомления, временная амнезия. Я молчал. Потому что говорил во мне Тейво. Он смотрел на мир круглыми глазами, не понимая железа кораблей, гулких помещений, белых халатов. Он был в ужасе. И его ужас был моим.
Постепенно, вдали от камней, под воздействием лекарств и привычной обстановки (меня перевезли в Москву), «я» Антона начало возвращаться. Как будто сигнал снова стал устойчивым. Но он уже никогда не был чистым. Тейво не исчез. Он отступил вглубь, стал фоновым шумом в моей голове, сном, который помнишь в мельчайших деталях.
Я снова могу писать, общаться, жить обычной жизнью. Но я стал другим. Иногда, глядя на облако, я непроизвольно оцениваю, будет ли дождь и успеет ли стадо перейти перевал. Я вздрагиваю от гула метро — для Тейво это рычание подземного духа. Я ловлю себя на том, что раскладываю предметы на столе в сложные, спиралевидные узлы. И по ночам, когда городской шум стихает, я слышу шёпот. На том древнем, гортанном языке. Он рассказывает истории о тюленях-оборотнях, о духах ветра, о том, как правильно сложить камень, чтобы душа нашла дорогу домой.
Мой новый роман пишется сам. Вернее, его диктует мне Тейво. Это не триллер. Это что-то другое. Хроника его мира, его гибели, его вечного ожидания в каменных спиралях.
Я больше не охотник за сюжетами. Я — добыча. Добыча места, которое нашло своего потерянного стражника. И иногда, в самые тихие моменты, я чувствую не просто воспоминание, а тоску. Дикую, всепоглощающую тоску по холодным берегам, по запаху морской травы, по звёздам, которых больше нет на небе. Это тоскует Тейво. И с каждым днём я понимаю её всё лучше.
Потому что я тоже начинаю по ним тосковать. И страх у меня теперь один: что в один день тоска станет сильнее, и я сорвусь, и снова пойду на север. Но на этот раз — не за сюжетом. А чтобы навсегда остаться в центре лабиринта, под теми самыми звёздами, с тем самым именем на устах. И на этот раз повязка на глаза мне уже не понадобится.
Каменные лабиринты Соловецких островов — памятники, чьё истинное назначение утеряно. Они считаются безопасными для туристов, но местные гиды всегда предупреждают: не сходите с тропы, не пытайтесь проводить «ритуалы». История Антона — крайний, но показательный случай. Лабиринты — не просто узоры из камня. Это схемы. И иногда они запускают процессы, обратить которые вспять уже невозможно.