Если бы мне раньше сказали, что можно переночевать в здании, которого не существует уже шестьдесят лет, я бы просто рассмеялся. А сейчас я иногда просыпаюсь ровно в три ночи и жду, что в дверь снова начнут ломиться. Мы тогда оставили там ключи от машины и убежали в темноту, не оглядываясь. А утром на месте отеля была только крапива, битый бетон и ощущение, что нас кто-то отпустил не до конца.
Мы возвращались с моря. За спиной было почти восемьсот километров, впереди — ещё около пятисот. Усталость была такая, что мозг работал рывками, а дорога превращалась в серую ленту без начала и конца. Лера почти спала, я держался на кофе и злости. Навигатор показывал ближайшую гостиницу через час езды, но в тот момент это казалось невозможным.
Около двух ночи в свете фар появился указатель: «Отель “Смена” — 2 км». Белая табличка, обычная, но само слово «Смена» выглядело странно — будто из другого времени. Мы переглянулись, и я свернул. Дорога быстро стала узкой, асфальт сменился крошкой, вокруг потянулся лес, а тишина стала такой плотной, что даже двигатель звучал глухо.
Здание появилось внезапно: двухэтажное, вытянутое, с тёплым светом в окнах и старой неоновой вывеской «СМЕНА», где несколько букв уже не горели. На парковке не было ни одной машины. Уже тогда стоило развернуться, но усталость победила. Внутри оказалось тепло, слишком тепло. Линолеум, панели на стенах, часы с громким тиканьем. За стойкой сидела женщина с пустым взглядом, как будто смотрела сквозь нас.
Она молча переписала наши данные в толстую тетрадь, выдала тяжёлый металлический ключ с биркой «8» и сухо сказала: «В три не открывать». Я переспросил, но она уже уткнулась в книгу. Мы решили, что это странная шутка или местное правило, и поднялись в номер.
Номер выглядел так, будто мы шагнули лет на шестьдесят назад: ковёр на стене, лакированная мебель, старый телевизор. Вода из крана была ржавой и пахла металлом. В столовой на первом этаже стоял сладковатый запах гнилья, от которого моментально пропал аппетит. Мы вернулись в номер, поели своё и легли спать.
Сначала это были мелочи: шаги в коридоре, будто кто-то медленно ходит туда-сюда, затем звонок старого телефона где-то рядом. Потом щёлкнул выключатель, хотя мы его не трогали. Я выглядывал в глазок — коридор был пуст. На часах было 02: 47, и именно тогда я понял, что спать мы уже не будем.
Ровно в три ночи в дверь ударили. Не постучали — ударили так, что дрогнула мебель. Лера вскрикнула, связь на телефоне пропала. После нескольких ударов раздался мужской голос: «Откройте. Администратор». Голос был глухой, как через воду. Я вспомнил слова на ресепшене и понял, что открывать нельзя ни при каких условиях.
За дверью начали возиться с замком. Щёлк — пауза — ещё щёлк. Мы придвинули шкаф, тумбочку, всё, что могли. Дверь приоткрылась на пару сантиметров и упёрлась в мебель. За ней раздался тихий смешок и фраза, от которой у меня похолодели руки: «Значит, прячемся…».
Мы выбили окно и прыгнули со второго этажа. Лера сильно ушибла ногу, но мы побежали. Когда я понял, что ключи от машины остались в номере, стало по-настоящему страшно. У машины стояла тёмная фигура в длинном пальто. Он не бежал, не кричал — просто стоял и звал: «Возвращайтесь».
Мы убежали в лес, на дорогу, пока не увидели свет ночного магазина. Продавец побледнел, услышав название «Смена», и сказал, что отель заброшен уже шестьдесят лет. В шестидесятых администратор убил всех постояльцев во время ночного обхода, а потом застрелился. Всегда в три часа. Те, кто уходил живым, уходили без вещей. Потому что возвращаться — значит соглашаться.
На рассвете мы всё же пошли обратно. Отеля не было. Только развалины, трава по пояс и наша машина, стоящая среди крапивы, будто простояла там годы. Ключи лежали на бетонной плите. К ним был прицеплен ещё один — старый, тяжёлый, с биркой «8».
С тех пор этот ключ лежит у меня в бардачке. Я не могу его выбросить. А пару ночей назад, ровно в 03: 00, в нашу дверь снова постучали. Тихо и уверенно. Я не открыл. Но утром на коврике лежала пластиковая бирка с тем же номером.