Тайна пластинки раскрылась. Он не записывал исповедь. Его записывали. И последние слова на ней были адресованы не жене. А тому, кого он предал.
Ключом оказалась старая телефонная книга. В ней, рядом с номером Коробовых, чьей-то рукой было выписано: «Инж. Петровский, звукозапись, клуб «Юность». Петровский умер, но нашёлся его ученик, седой, как лунь, радиомеханик дядя Коля. Он посмотрел на пластинку и сказал: «А, этот заказ. Я тогда ещё подручным был. Мужчина принёс, просил записать с катушки на винил. Секретно».
Инженер Петровский, как выяснил Петрович, был энтузиастом и имел доступ к редкой, почти шпионской по тем временам аппаратуре — катушечному магнитофону. Он иногда выполнял «особые» заказы для горкома. Но этот заказ был личным.
— Мужчина — нервный, худущий, в очках — принёс катушку, — вспоминал дядя Коля, крутя в руках пластинку. — Говорит: «Мне на вечность». Мы посмеялись, конечно. Винил — не вечность. Но он серьёзный был. Сказал: «Пусть хоть сто лет пролежит». Записали. Он забрал. И всё.
Катушка. Значит, запись была сделана раньше. Где? Как? Ответ пришёл неожиданно. Вспомнив рассказ Марфы Семёновны, я полезла в самые глубины фонда — папки с документами ликвидированных предприятий. Среди бумаг завода, где работала Катя, нашла приказ о списании оборудования. В списке значился: «Магнитофон «МИЗ-8», цех №5, списан по причине неисправности, 12.1953 г.».
Декабрь 1953-го. Месяц гибели Павлика Воронова.
Всё сложилось в жутковатую, но ясную картину. В цеху был магнитофон. Возможно, Павлик, весёлый парень, умевший делать всё, починил его. И в тот страшный день, после допроса в горкоме, после разговора с Мишей, который был в комиссии, Павлик пришёл в цех. Включил аппарат. И наговорил в тишине пустого помещения всё, что думал. О страхе, о предательстве, о брате за границей, о своей безвыходности. А потом…
А потом эта запись попала к Мише. Катя, нашедшая катушку, отдала её мужу. Не как улику, а как крик души их общего друга. И Миша, слушая её раз за разом, не выдержал. Он не мог уничтожить последний голос Павлика. Но и хранить её было смертельно опасно. Тогда он пошёл к Петровскому. И сделал «вечную» копию. На виниле. А оригинал, катушку, вероятно, сжёг в той же бочке, что и письма.
Пластинка была не его исповедью. Она была его наказанием. Он подшивал её в дела музея, в самый дальний шкаф, как прячут невыносимую боль. Чтобы она была близко, но её никто не нашёл. «Для М.В.» — это был приговор, который он вынес себе сам.
Я снова пошла к Светлане. На этот раз я не брала пластинку. Я принесла только расшифровку текста. — Прочтите, — сказала я. — Это не его слова. Это голос Павлика Воронова. Ваш дядя Миша сохранил его. Это всё, что от него осталось.
Она долго молча читала, сидя на том же диване. Пальцы её дрожали. Потом она подняла на меня глаза, и в них не было уже злобы. Только бесконечная усталость и грусть. — Тётя Катя… она иногда во сне говорила: «Прости, Павлик». Мы думали, бред.
Она встала и подошла к старому серванту. Вынула конверт с пожелтевшими фотографиями. — Вот они. Вместе. Тётя Катя, дядя Миша и… он. Павлик. На пикнике. 52-й год, кажется.
На фото трое молодых, счастливых людей. Павлик обнимал их обоих за плечи, смеясь. Ничто не предвещало кошмара. — Возьмите, — прошептала Светлана. — Положите туда, где ваша пластинка. Пусть будут вместе. И… и ставьте её иногда. Павлика. Чтобы он наконец… высказался.
В музее, вечером, мы втроём — я, Петрович и приехавшая Лена — слушали запись в последний раз. Теперь, зная, чей это голос, слышались не только страх и отчаяние. Слышалась и сила. Ирония. Горькая обида. И прощание.
Когда игла встала на замок, в кабинете долго царила тишина. — Ну что, — тяжело вздохнул Петрович. — Получается, вещь… она как консервная банка. Закрыл в неё свои чувства — страх, любовь, вину — и закатал на годы. А потом кто-то открывает, и всё это… свежее, острое, выливается наружу. Музей наш — он склад таких банок. Только открываем мы их не для еды. Для души.
Это было гениально просто. И правда. Мы храним не предметы. Мы храним законсервированные в них человеческие моменты. Страх Павлика. Муки совести Миши. Молчаливую боль Кати. Всё это теперь было здесь.
Пластинку я не стала ставить в общую экспозицию. Я положила её в тот самый дубовый шкаф в запаснике, где нашла. Рядом с фотографией троих друзей. Инвентарный номер я присвоила, но в графе «назначение» написала: «Хранить вечно. Для памяти».
Иногда, в особо тихие вечера, я захожу туда. Не включаю. Просто стою. И кажется, что из темноты шкафа доносится негромкий, чистый звук гармошки и смех. А потом — тишина. Но уже не пугающая. Примирившая.
Голос из шкафа обрёл покой. И мы вместе с ним.
Ваша Анна.
Вопрос к вам: А у вас есть такая «вещь-консервная банка» — предмет, который хранит не ценность, а целый пласт чувств и воспоминаний, слишком личных для посторонних глаз?
#провинциальнаяхроника #драма #развязка #память #винил #исповедь #прощение #вещь #сосуд #история #финал #часть3 #примирение