Разбирая старые бумаги для оформления страховки, я наткнулся на договор долгосрочного вклада. Он был оформлен на имя «Иванов Максим Сергеевич». Я — Сергей Иванов. Максим — имя, которое мы с женой когда-то выбрали для сына, если бы он у нас родился. Но нашего сына никогда не было.
---
Меня зовут Сергей, и моя жизнь — это цифры. Я налоговый консультант. Мой мир строится на чеках, декларациях и неукоснительном порядке. Жена Ирина всегда смеялась, что я люблю её, как сбалансированный отчёт — без surprises. Наши отношения за пятнадцать лет брака действительно напоминали хорошо составленный финансовый план: предсказуемые, безопасные, с долгосрочными целями. Правда, одна статья в этом плане так и осталась пустой — дети. Не сложилось. Сначала карьера, потом здоровье, а когда захотели — время, как оказалось, уже ушло. Мы смирились, заполнив эту пустоту путешествиями, ремонтом дачи и тихими вечерами.
Всё пошло под откос в прошлую субботу. Я искал наши старые медполисы в её бюро — антикварном секретере с кучей потайных ящичков. В одном из них, под стопкой открыток, лежала синяя папка с логотипом «Северный Траст-Банка». Я присел на корточки и открыл её. Сверху лежал договор о открытии «Накопительного счёта для несовершеннолетнего». Дата — семь лет назад. Имя владельца счета: Иванов Максим Сергеевич. Дата рождения: 11.09.2016.
У меня закружилась голова. Я перечитал строку раз пять. 2016 год. Мы тогда как раз начали активно «пробовать». Имя Максим мы выбрали в шутку за ужином, запив это решение бутылкой вина. Но… тесты были отрицательные. Все. Каждый месяц. А потом и вовсе врачи сказали о крайне низкой вероятности.
Я листал дальше. К договору были приложены выписки. Каждое 11-е число, начиная с октября 2016 года, на счет поступал перевод — ровно 15 000 рублей. Без пропусков. Последний — две недели назад. На счету было уже больше миллиона.
Я сидел на полу, прислонившись к секретеру, и не мог понять логику. Может, это племянник? Но у Ирины нет братьев и сестер. Мой племянник — Андрей. Может, она тайно помогала какому-то ребенку из детдома? Но зачем так сложно? Зачем чужие документы и имя, выбранное нами?
Я услышал, как ключ поворачивается в замке. Быстро сунул папку на место, закрыл ящик. Руки дрожали.
Вечер прошел в гробовой тишине. Я наблюдал за ней. Она резала салат, говорила о планах на дачу, и в её глазах не было ни тени тревоги. Как она могла все эти годы хранить такую тайну? И главное — зачем?
На следующий день я сделал то, чего не делал никогда. Я пошел в тот самый банк. Моя профессия научила меня, что любая тайна оставляет бумажный след. Я представился, показал свой паспорт и сказал, что хочу уточнить детали по счету моего несовершеннолетнего сына, так как потерял копию договора. Клерк, молодая девушка, посмотрела в компьютер.
— Да, счет действующий. Пополняется обычно. Заберете средства сможете только по достижении Максимом Сергеевичем восемнадцати лет или по судебному решению. Все в порядке.
—Скажите,, мой голос звучал хрипло,, а вы… видите в документах фотографию ребенка? Просто я… не ношу с собой его свидетельства.
Девушка щелкнула мышкой, посмотрела на экран и странно на меня взглянула.
— Нет, фотографии в деле нет. Только копия свидетельства о рождении.
Свидетельства о рождении. Которого у нас не было и быть не могло.
Я поблагодарил ее и вышел на улицу. Стоял промозглый осенний день. Миллион на счету. Имя несуществующего сына. Семь лет системных переводов. Это была не спонтанная помощь. Это был план.
Я не выдержал и полез в её ноутбук, когда она была в душе. Я знал, что она чистюля в цифровом смысле, но пароль от почты оставляла в записной книжке в столе (я видел). Я вошел. Несколько минут поиска по «Максим», «банк», «вклад» ничего не дали. И тогда я ввел в поиск дату — 11.09.2016.
Выдало одно письмо. Отправленное ей самой на её же запасной ящик. Тема: «Инструкция». В теле письма был всего один абзац:
«Сегодня день, когда всё началось. Когда мы приняли решение. Эти деньги — не для нас. Они для него. Чтобы, когда он найдёт тебя (а он найдёт, я верю), у него было будущее. Чтобы он знал, что его ждали. Каждый месяц — это как ещё один шаг к нему. Не сдавайся. Т.».
Буква «Т». Кто это? Терапевт? Подруга Татьяна? Может… психолог?
Ирина вышла из ванной в облаке пара. Увидела меня с её ноутбуком. Увидела открытое письмо на экране. Полотенце выпало у неё из рук. Её лицо стало совершенно белым.
— Сергей… — её голос был еле слышен.
— Кто такой Максим Сергеевич, Ира? — спросил я, и в моей собственной интонации прозвучала чужая, ледяная твердость. — И кто такой «Т»? И что это за игра в «мальчика, который найдёт тебя»? Что ты делала все эти годы?
Она не заплакала. Она медленно опустилась на край кровати, обхватив себя за плечи, будто замерзла.
— Это не игра.
— Тогда что? Где ты взяла свидетельство о рождении? Ты что, купила его? Или… — меня осенила дикая мысль. — Или он всё-таки был? И ты отдала его? Или потеряла?
— Он был, — тихо сказала, глядя в пол. — Всего несколько клеточек. На четвертой неделе. Осенью 2016-го. Ты был в той самой длительной командировке в Нижнем. Я не сказала тебе. Не хотела волновать зря. Думала, дождусь второго триместра, сделаю трогательное объявление… Но не дождалась. Произошел выкидыш. Поздний. Мне было так страшно, стыдно и пусто… Что я ничего не могла сделать.
Она замолчала, собираясь с силами.
— «Т» — это Тамара, психолог в клинике, где я лежала. Она сказала, что горе нужно куда-то направлять. Что я могу превратить эту пустоту… во что-то материальное. Во что-то, что станет мостом к тому мальчику, который мог бы быть. Чтобы чувство не съело меня изнутри. Она предложила… создать для него якорь. Символическое место в мире. Открыть счет на выбранное имя. Пополнять его. Как знак веры в то, что его душа… или просто память о нём… где-а именно. И что когда-нибудь, может, в другой жизни или просто в моём сердце, он обретёт покой, зная, что его ждали не зря.
Я слушал, и мой мир из аккуратных колонок цифр рушился в хаос безумной, искалеченной материнской логики.
— Ты семь лет… вела двойную бухгалтерию нашей жизни? Ты откладывала 15 тысяч в месяц… на призрака?
— Не на призрака! — в её голосе впервые прорвалась боль, настоящая и дикая. — На надежду! На ту частичку меня, которая не смогла стать матерью! Ты же видишь, как ты смотришь на детей наших друзей? Как ты уходишь в работу, чтобы не думать? У меня был другой способ! Мне нужно было знать, что я что-то делаю для него! Что я не просто стерла его из памяти, как неудачную сделку!
В её словах была своя чудовищная правда. Я действительно бежал от этой темы. Зарывался в работу. А она… она создала целую параллельную реальность с банковскими счетами и документами. Она хоронила нашего нерождённого сына не один раз, а каждый месяц, отправляя ему по 15 тысяч рублей в небытие.
— И что теперь? — спросил я, чувствуя страшную усталость. — Что мы будем делать с этим миллионом? Ждать, пока «Максим Сергеевич» явится за ним в день своего восемнадцатилетия?
— Я не знаю, — сказала она. — Я просто знала, что не могу остановиться. Остановиться — весомый признать, что всё это было бессмысленно. Что эти семь лет я… я просто сошла с ума.
Я подошёл к окну. На улице темнело. В отражении стекла я видел её сгорбленную фигуру на кровати и своё собственное лицо — лица бухгалтера, который только что обнаружил в своём идеальном отчёте колоссальную, никем не учтённую статью расходов под названием «Невыносимое горе».
Мы не разговаривали весь вечер. Я лёг спать на диване. Но заснуть не мог. Я думал о той женщине в банке, которая смотрела на меня как на заботливого отца. Я думал о миллионе, лежащем на счету у мальчика-призрака. И больше всего я думал о том, что мы с женой пятнадцать лет делили одну постель, одну жизнь, но на 100% разные вселенные горя. Её вселенная была населена призраком сына, для которого она копила деньги. Моя — была пуста и молчалива.
Утром я встал, сварил кофе и поставил чашку перед ней.
— Мы закрываем этот счет, — сказал я тихо. — Не потому что ты сошла с ума. А потому что мы хороним его вместе. Один раз. По-настоящему. А эти деньги… мы потратим их на что-то живое. Может, на ту программу помощи недоношенным детям, о которой ты когда-то читала. Чтобы чей-то реальный Максим… имел шанс.
Она посмотрела на меня, и в её глазах появилось что-то помимо боли — слабый проблеск облегчения. Она кивнула.
Мы ещё не съездили в банк. Мы ещё не выбрали программу. Но та синяя папка теперь лежит не в потайном ящике, а на нашем общем столе. Как памятник. Не неродившемуся сыну. А тому молчанию, которое почти похоронило нас самих. Иногда я ловлю себя на мысли, что гляжу на календарь в ожидании 11-го числа. Старая привычка тревоги. Но теперь я знаю, что в этот день мы будем делать что-то другое. Может, просто молча сидеть и смотреть в окно. Вместе. Впервые за семь долгих лет.
Мы так боимся признаться даже самим себе в силе своей боли, что иногда создаём для неё целые вымышленные миры с документами и счетами. А есть ли в вашей жизни «синяя папка» — тихая, запрятанная подальше история, которая годами вела свою отдельную, параллельную жизнь?