Пять утра. Дым, пробивающийся сквозь щели, и первые звоны ключей на поясе.
Марья, разбуженная надрывным криком петухов, что разорвал густую, словно смола, предрассветную тьму, сбросила с себя грубый овчинный тулуп и, натянув рубаху — простую, но тщательно выутюженную с узором на подоле, — первым делом ощупала пояс. Там позвякивали семь железных ключей, каждый из которых нёс ответственность за свою сокровенную часть усадьбы. Житницу с зерном, кладовую с мёдом и солью, а также тяжёлый сундук, хранящий барынины парчи и серебро для знатных гостей, ведь потеря даже одного из них сулила неминуемую кару, вплоть до потери головы.
Печь требовалось растопить незамедлительно, и хотя холопы ещё с вечера нарубили сухих дров, искры, полетевшие от кресала, быстро разожгли пламя. Густой дым, клубясь, полез в избу, заставляя Марью шептать умилостивляющие слова: "Домовой, не балуй сегодня, кашу нам свари поскорее", — после чего она, совершив три поклона на все четыре стороны света для отгона порчи. Вышла в сени, где застала полусонную Парашку, лентяйку, что ещё сладко посапывала, и, тыкнув её в бок с криком "Вставай, оглашенная, утро уже!", тут же вспомнила о пропавших яйцах — трёх штуках, на что девка, хлопая глазами, пробормотала: "Крысы, Ключица, клянусь!", но Марья лишь запомнила это, зная, что интрига с самого утра уже зреет, как тесто в тёплой печи.
Когда огонь в печи полыхнул в полную силу, пшено заварилось в чугунке. Марья, как подобает хранительнице очага, отломила себе первую порцию из своей глиняной миски, оставляя холопам лишь остатки, в которых, впрочем, пряталось маковое зёрнышко её тайный талисман от бессонницы, а соль, этот драгоценный дефицит в один жалкий грамм на брата, она пересыпала из горшка под половицей, строго ведя счёт, ибо если конюх украдёт — жди кнута, а мёд в кладовой, полный до краёв, предназначался барыне для медовухи, хотя вчерашний подмигивающий конюх и просил "глоток, Ключница", но был отшит, зато Марья не забыла барынины шёпоты с князем, которые наверняка всплывут у колодца в свежих сплетнях.
Раздавая работы мужикам в поле, бабам за прялки, она ходила с плетью на поясе, выспрашивая: "Пряжа ровная ли, лён не начал гнить?", и хотя Парашка косилась с обидой, месть в душе ключницы уже зрела, готовая прорости, как бурьян в огороде.
Когда солнце взошло в зенит и жажда томила всех, у колодца бабы, черпая воду, шептались о том, как "барыня с конюхом допоздна вчера шептались — то ли любовь, то ли порча". Марья, кивая с каменным лицом, впитывала каждое слово, ибо она была ушами всей усадьбы, а в сундуке её тайн хранились не только холсты, но и корень белены "от любви", полынь "от сглаза", письмо от купца с ценами на воск, а также серебро для княжьих гостей, из которого она тайком одолжила две монеты на брагу, обещая себе вернуть.
Внезапный крик "Волки овец порвали!" заставил её помчаться через двор, где виноватый пастух уже ждал кары, и публичная порка с кнутом, свистящим над толпой зевак, была устроена с криком "Неповадно будет!". Хотя Марья знала: пастух — брат Парашки, и око за око зрело в её мыслях, как тень над избой.
Когда солнце утонуло за лесом, похлёбка из репы и капусты закипела в котле. Барыне досталась курятина с пирогами из рыбьих пузырей. Холопам — сухая краюха, а Марья, не чураясь, утащила кусок курицы "за труды". После чего, сидя у печи и шьёт рубаху барыне, рассказывала холопам байку: "Княжья ключница мужа отравила, за измену с чужой девкой", отчего те дрожали в страхе, а барыня тем временем шепнула ей: "Следи за конюхом, Ключница", — подтверждая подозрения в измене.
Под луной Марья обошла хлева, проверяя замки целы ли, нет ли воров или домового. Поднесла брагу гостям, подслушивая их разговоры о князе, а напоследок, плюнув трижды через плечо и повесив красную нитку над дверью "от злых духов", легла у печи с ключами на поясе, где сон её был чутким, словно стража, ибо изба спала под её неусыпной рукой.
Такова суровая, но могучая доля ключницы — ни царицы, ни простой холопки, а истинного сердца усадьбы, Вы бы осмелились прожить такой день?