Петрович с детства боялся прививок. Как его ни уговаривали, как ни обещали, что «это не больно» и «нужно просто потерпеть», «это как комарик укусит», — он ничего не мог с собой поделать.
Каждую вакцинацию он воспринимал как пытку, до последнего бился за жизнь и с воплем: «Где вы вообще видели таких комариков, гестаповцы?!» — с грохотом терял сознание.
Петрович вырос. Мальчику уже давно стукнуло за 50, но от вида шприца с лекарством он до сих пор шарахался как от огня: колени подкашивались, первичные половые признаки сводило судорогой, проступал холодный пот, и уже заматеревшее 90‑килограммовое тельце всё так же тяжело опадало на пол.
И вот в одно прекрасное утро на работе, когда мужики перед сменой собрались в раздевалке, бригадир объявил, что сегодня у них будет проходить плановая вакцинация от гриппа.
— Возражения не принимаются! Госпредприятие — это вам не это, — сказал бригадир и многозначительно поднял вверх указательный палец.
Мужики поржали. Петрович побледнел.
— Ехать никуда не надо, доктора сейчас приедут и сами всё сделают. Сервис, так сказать, — подытожил бригадир и вышел из раздевалки.
Сердце Петровича забилось чаще, выдавая ни с чем не сравнимую аритмию, напоминающую неровную поступь нетрезвого чечёточника.
Что делать? Бежать? Прикинуться больным? Мёртвым? Так от бригадира просто так не уйдёшь: он охоту любит, каждые выходные в сезон в лесу проводит, надо заметить, небезрезультатно.
Пока наш герой старательно делал себе нервы, приехала машина с врачами.
Мужики выстроились в очередь перед кабинетом бригадира — экзекуцию было решено проводить там. Вспоминали школу, травили байки, в общем, чувствовали себя вполне нормально.
Только не Петрович…
Вот уже несколько человек вышло из кабинета, потирая место укола, но при этом радостно улыбаясь.
— Миш, ты следующий, — сказал высунувшийся из двери бригадир.
Петрович услышал своё имя и на полусогнутых, трясущихся ногах пошёл к двери.
Войдя в кабинет, он закрыл дверь и прижался к стене, пытаясь слиться с ней в одно неразделимое целое.
— Присаживайтесь, Михаил, — сказала медсестра, меняя перчатки.
Это была крупная женщина в белом халате и шапочке. Глядя на неё, можно было предположить, что она являла собой плод безумной любви какого‑нибудь профессионального штангиста и домомучительницы из всем известного рассказа про Карлсона.
— Присаживайтесь! — уже громче и чуть более сурово сказала она.
— Я не могу… Мне нельзя… Аллергия… Э‑э‑э… Диарея… Гигиена… Надо ехать… — выпаливал он подряд всё, что приходило в голову.
Бригадир удивлённо смотрел на него:
— Что ты несёшь? Ты чего, боишься, что ли?
— Нет… Да… Нет… У меня…
И, не договорив, Петрович потерял сознание, опав прямо в руки медсестре. Та была тётка с опытом и, не моргнув глазом, привычным жестом подхватила отяжелевшие бледные телеса.
— М‑м‑мда, — устало изрекла она, держа на руках тело Михаила, как какого‑то младенца‑переростка. Не лишним будет отметить, что каких‑либо физических затруднений на тот момент она не испытывала.
Благо в кабинете бригадира был небольшой диван, на который и был сброшен Петрович. Он очнулся от резкого запаха нашатыря, и первое, что он увидел, было суровое лицо медсестры с многозначительно вздёрнутой вверх одной нарисованной бровью.
— Всё закончилось? — с надеждой спросил он, но, увидев, как нарочито медленно любительница медицинских экзекуций набирает что‑то в огромный шприц, обречённо изрёк: — Вот г…вно! — и мелко затрясся.
Медсестра наклонилась и поднесла к бледной мужской коже ватку. Петрович взвизгнул.
Женщина резко выпрямилась и снова подняла бровь.
— Послушай, малахольный, ты бы не дёргался. Я всё быстро сделаю. От меня непростреленным ещё никто не уходил. Главное — замри! — почти прошипела она.
Бригадир заржал у входа в кабинет.
Ситуация повторялась снова и снова: ватка приближалась к коже — Петрович верещал.
Медсестра, находившаяся в замешательстве всё это время, начинала терять терпение.
Она повернулась к бригадиру:
— Послушайте, я сейчас вашего лободырного этим шприцем просто заколю, как порося по осени! Если он вам ещё нужен, то без помощи не получится.
Бригадир теперь уже трясся от смеха на входе, пытаясь сдержать истерику.
Петрович тоже трясся, только от страха, периодически выпаливая что‑то нецензурное. Потом, кажется, плакал, потом опять матерился. В общем, судя по всем признакам, проходил стадии принятия неизбежного.
— Так дело не пойдёт, мы так и за весь день не управимся. Вы можете его подержать? — спросила женщина, глядя на синеющего от смеха бригадира. — Я по движущимся мишеням не бью. Клиент должен быть статичен, понимаете?
Бригадир подошёл к Петровичу и обхватил дрожащее (напомним, 90‑килограммовое) тельце мозолистыми ручищами.
Медсестра сразу взбодрилась, подскочила к пациенту, изрекла: «Хрен с ней, с ваткой!» — и с триумфом всадила шприц в клиента.
Они с бригадиром шумно выдохнули.
Петрович взвизгнул, тело постепенно расслабилось, и он снова обмяк, но уже на руках у начальника.
— Ну‑ну, уже всё, всё, — хлопал тот Петровича по спине, не прекращая ржать. — Нам в следующем месяце ещё от столбняка прививку нужно делать.
От этих слов Петрович перестал дышать на какое‑то время.
— Давай, беги… подранок, — сказал начальник вслед шаркающему от кабинета обессиленному Петровичу.
Весь список плановых прививок, расписанных на год для предприятия, бригадир освещать не стал — на всякий случай. Зверя ведь это… Главное — не спугнуть…