Моя бабушка Мария Александровна, 1912 года рождения, была женщиной набожной, суеверной и к тому же со странностями. Как сейчас помню (было мне тогда двенадцать лет): подхожу я к ограде, наполовину плетённой из прутьев болотного тальника, наполовину сделанной из деревянного штакетника, открываю шаткую и скрипучую калитку, захожу за ограду, заросшую вытоптанным спорышем, а бабушка (мы её звали баба Маруся) сидит на краю крылечка на своём старом, но довольно крепком стуле. Я ещё издали заметила, как она прищурила глаза и приставила ко лбу правую руку в виде козырька. А во дворе в это время заскрипела ветками и зашелестела листвой толстая берёза преклонных лет.
— Баб Марусь, привет! — весело и громко произнесла я, подходя ближе. В ответ она промолчала, продолжая прищуриваться и всё ещё держа «козырёк». Видимо, не узнавала меня. Но потом произнесла своим грубоватым голосом:
— Ольга, это ты? А я тебя не признала!
— Баб Марусь, ты меня просила в лес тебя сводить. Пойдёшь? — проговорила так же громко я.
— Да. Попозже, попозже. А Шука (так она называла сына Александра, моего отца) что делат?
— Да он на работе. А мама с сёстрами дома.
— Ну ладно, пойдём в хату, — предложила бабуля и стала потихоньку подниматься. Она была среднего роста, полновата, с горбинкой на спине, с выпирающим вперёд животом, c синими, венозными ногами в чулках телесного цвета. Бабуля не снимала их даже в самый жаркий день. На ней были надеты старый, дырявый халат из байки с поблёкшими цветами и старая-престарая вязаная кофта с грубыми заплатами из какого-то непонятного материала. Со стороны всё это выглядело очень забавно. Она мне всегда напоминала старуху из «Сказки о рыбаке и рыбке» Пушкина. На веранде пахло полынью, разложенной на столе, и сырой бумагой из кладовой с покосившейся, облезлой дверью. Мухи бились в закопчённое от пыли окно и громко жужжали. На подоконнике стояли банки с пожухлыми, засушенными цветами. Мне всегда хотелось их выбросить, так как от них несло гнилью, но бабушка не разрешала и повторяла:
— Я люблю засушенные цветы.
Я же в ответ пожимала плечами и думала про себя: «Вот странная! Зачем держать гниль на подоконнике и разводить мушек?»
В дом мы зашли, не разуваясь возле порога (как это положено в большинстве домов), что меня всегда удивляло. На моё предложение подмести и вымыть пол она ответила:
— Нет, нет! Я не доверяю тебе. Вот Шука придёт и вымат.
— Ну хорошо, — соглашалась я.
По правде говоря, мне совсем не хотелось мести её пыльные, облезлые полы и собирать бумажки, заткнутые за шкаф, комод. Я присела возле стола-буфета на стул и молча наблюдала, пока она медленно, скрипя полом, перебирает ногами, телепаясь до любимого синего табурета. Бабуля никому не позволяла садиться на него, так как по своей странной и удивительной натуре глубоко верила, что после сидевшего она непременно чем-нибудь заболеет и сляжет в больницу. Мне всегда представлялось, что бабуля прилетела с другой планеты на космическом корабле, который утонул в болоте аккурат за её огородом. Она редко улыбалась, имея угрюмый вид, и частенько рассказывала о своих болячках, слегка покачиваясь на любимом табурете взад-вперёд. Однажды я спросила её:
— Баб Марусь, а почему ты постоянно раскачиваешься, когда с кем-то разговариваешь? Это нервы, да?
Она усмехнулась:
— Эта привычка осталась у меня после операции, когда удалили желчный пузырь. Я вот так качалась, когда у меня всё болело. С тех пор и пошло.
Она посидела немного, отдышалась и, что-то бормоча себе под нос, направилась наливать мне чай (от которого я отказывалась) в спаленку, где находились её кровать, плитка с чайником и умывальник с ведром. Из всех слов я разобрала лишь «оладьи», «кошки» и догадалась, что она опять состряпала свои кислые оладьи. Хозяйкой она была так себе: пельмени пересоленные, оладьи кислые, в общем, какое бы блюдо (варево) бабуля ни приготовила, оно было невкусным. Мне по душе была лишь её капуста кусочками в рассоле да со свеколкой. Выходило так аппетитно, что я могла съесть много и даже попросить ещё. Бабушка налила чай в гранёный стакан, поставив передо мной, и достала из стола-буфета тарелку с оладьями.
— Я прячу от кошек. Они на стол полезут — стащат, — громко произнесла она и опустилась на стул.
Есть мне совсем не хотелось, но, чтобы не обидеть хозяйку, я взяла одну лепешку и откусила.
«Да. Ничего так, съедобная и почти не кислая», — подумала я, запивая её чаем из душицы.
Над печкой и в углах колыхалась пыльная паутина, и большой чёрный паук спускался с потолка. Суетливые мухи пролетали мимо. Пахло сыростью и полынью. На подоконнике всё так же стояли в банке сушёные цветы. Кругом не белено, не крашено. В открытой углярке, перед печкой, лежал уголь с мусором, а кругом были зола и сажа.
«Как здесь вообще можно жить? — задавалась я всегда вопросом. — Наверное, привычка».
Пока я пила чай, баба Маруся сняла пожелтевший платок с головы и стала расчёсывать свои жидкие, но длинные беловатые волосы гребешком так тщательно, что даже рыжий кот, высунув голову из зала, наблюдал за ней, насторожив уши. Но когда я на него шикнула, он мигом исчез: кот был диким и всех боялся, кроме хозяйки. Было около двух часов дня, когда мы вышли за ворота. Солнце слепило глаза. Я была в простом ситцевом платье без рукавов, в светлых гольфах и сандалиях, а из-под косынки выглядывала косичка до плеч. Бабуля же надела байковый халат, чулки и тапки; кофту она решила снять. От ворот мы двинулись вверх в сторону леса по накатанной щебёночной дороге. Поселок небольшой, и если посмотреть на него сверху, со скалистых возвышенностей, заросших редкой травой, то можно увидеть, что сама населённая местность находится внизу, словно в яме. А вокруг, огибая эти холмы, растёт хвойный лес: высокие полуголые сосны как карандаши, пышные, могучие ели. Попадаются и лиственные деревья: черёмуха, калина, вяз и т.д. За посёлком располагаются карьеры по добыче камня. Там даже построен целый завод по его переработке для производства щебня и крошки. Каждый день с карьера доносятся взрывы, а перед этим раздаётся предупредительный сигнал — сирена. Готовые щебень и крошку доставляют грузовым и железнодорожным транспортом к месту назначения. Посёлок славится не только своим заводом, но и хвойным лесом. На скалистых полянах мы с ребятнёй часто находили окаменелые ракушки и морские полипы.
— Когда-то здесь было море, а вместо посёлка кругом солёная вода, — размышляли мы с ребятами, представляя, как раньше в наших краях плескались доисторические киты, акулы да росли кораллы и полипы.
Примерно в ста метрах от бабушкиного дома начинался хвойный лес. Дорога сворачивала налево, огибая последний дом, и уходила в глубь леса. Бабушка двигалась очень медленно, опираясь на берёзовый горбыль. Я убегала вперёд, потом останавливалась, присаживалась на корточки или переминалась с ноги на ногу — ждала бабу Марусю. Она была медлительной, нерасторопной, всё разглядывала вокруг: кустик, веточку, цветок, высказывала о каждом своё собственное мнение.
— Ты, Ольга, далеко не ходи. Лес темён — утащат.
— Ну ладно.
Я поравнялась с ней, и мы не спеша пошли дальше по щебёночной дороге, которая становилась всё круче и круче. Из-за высоких деревьев, стоящих вдоль дороги, стало совсем темно и мрачно. Ни один луч света не проникал сквозь густой лес. Безветренно. Пахло хвоей и сыростью.
— Грибами тянет, — сказала моя спутница и остановилась. — Маслята впору поспели. Может, они вон под теми ёлками?
— Баб Марусь, да какие сейчас маслята? Они в июне были, а на дворе июль. Наверняка уже переросли да сгнили. Мы с папкой ещё на той неделе в лес ходили и нашли только переросшие, гнилые.
Но ответа не последовало. Может быть, бабуля не расслышала меня, хотя вряд ли: в лесу было тихо, лишь птицы перелетали с ветки на ветку и где-то далеко куковала кукушка. Дальше мы шли молча. Дорога была крутой, и я слышала тяжёлое дыхание своей спутницы.
— Может, мы дальше не пойдём, как-то страшновато? — спросила вдруг я, переводя дух.
— Ну, пойдём взад. Дале тяжелее идти.
И мы повернули обратно.
— Баб Марусь, а расскажи что-нибудь о себе, о детстве. Помнишь? — спросила я.
— А то как же… Конечно, помню. — И она начала свой рассказ тихо, с расстановкой, облизывая то и дело пересохшие губы и тяжело дыша. — Отец мой, Александр, имел большое хозяйство — аж четырнадцать коров! Их наша мать доила сама. Встанет рано поутру — и сразу в хлев. Тяжко, руки болят, а никуда не денешься — надо всех управить и детей пятерых поднять. Жили сытно, всего вдоволь: масло, творог, сметана, молоко. Отец купил маслобойку и сам делал масло. Мать много чего продавала на рынке. Ну а после революции стало тяжко и страшно. Было дело: придут белые — мать накрыват стол, угощат. Уходят. Придут красные — опять им стол делат, кормит, поит… А отца обвинили в предательстве, в заговоре против совенской (советской) власти и забрали посредь ночи. Так мы его больше и не видели. Нам сообщили, что его убили красные. Осталась мать с нами одна, а совенская власть всё отобрала, акромя одной коровы… — И тут бабушка замолчала (ей было трудно вспоминать прошлое), на её глазах выступили слёзы, а губы задрожали.
С горки мы стали спускаться быстрее и вскоре вышли из леса. Яркое солнце обогрело нас своими лучами, ведь там, в чаще, было довольно прохладно и сыро. Тёплый ветерок заколыхал моё платьице. А баба Маруся, поправляя свой платок, медленно наклонилась над колокольчиком, чтобы сорвать его. И когда она убедилась, что это вряд ли получится, её фигура так же медленно выпрямилась, опираясь на горбыль.
«Да, страшное было время: белые, красные, революция, нищета».
Бабушка сложила руку козырьком и принялась разглядывать всё вокруг. Её душа, кажется, успокоилась.
Когда мы зашли за ограду, бабушка присела на стул, а я залезла на перила крылечка, пол которого состоял из старых, прогнивших досок, лежащих прямо на земле. На моё неумолимое: «Расскажи ещё что-нибудь!» — она ответила согласием.
— Замуж меня отдали в пятнадцать лет за тваво деда Степана Григорьевича, старше меня на пять лет. Очень характерный, вредный был. Всему меня учил. Я делать ничего не умела: ни стирать, ни варить. А там дети пошли: Иван с 1928 года… — И она загнула первый палец, помогая другой рукой. Тут я заметила, что руки у неё крепкие, жилистые и сморщенные, слегка с синими выпирающими прожилками. — Лида с 1930-го, Володя с 1932-го, Анатолий с 1935-го, Виктор с 1938-го, Вера с 1940-го, Вена с 1944-го, Александр с 1949-го, Люда с 1952-го. Вот все мои девять детей. Грамоте я не обучена. Правда, ходила немного на ликбез, знаю все буквы, но слагаю их с трудом. Деньги считать знаю как.
Наступило молчание.
Через некоторое время бабушка продолжила свой рассказ:
— Жили мы со Степаном плохо. Потом я узнала, что у него на стороне дитё есть. Переживала и детям говорила об этом. А Виктору сгоряча открыла тайну, что отец его бил, когда он в шесть месяцев болел коклюшем. После моих слов Виктор затаил на родителя злобу и перестал с ним разговаривать. Ходил обиженный, держал злость за себя и за меня. И согрешил-таки: убил родного отца.
У бабушки на глаза навернулись слёзы. Она обтёрла губы краешком платка, завязанного спереди, помолчала немножко, вздохнула и продолжила рассказывать, глядя не на меня, а куда-то вдаль. Руки её дрожали, и она потихоньку покачивалась — вперёд, назад.
— Грех большой! — повторила она.
— Если тебе трудно вспоминать, давай не будем? — спросила я тихо.
Но бабуля, всё глядя куда-то вдаль, продолжала:
— Степан отдыхал в зале после работы. Он лежал лицом к стене, а Виктор маялся — ходил туда-сюда. Шука с Людой сидели в зале за столом, рядом с кроватью отца. Слышу вскрик Степана. Я вышла из кухни в зал и обмерла: Виктор стоит с молотком в руках, а у Степана хлещет кровища из виска. «Боже, Боже, Господи!» — закричала я. А Виктор в горячке крикнул: «Вызывайте скорую, милицию!» И взял в заложены тваво отца, да так кричал! А я с места не могла сдвинуться: ноги онемели. Когда приехала милиция, он сдался. Виктору было двадцать семь лет, а Шуке — шешнадцать (шестнадцать). Виктора признали больным и забрали в психбольницу. Там он и умер через пятнадцать лет. А каким он умным был! Играл на гитаре, гармошке, балалайке, вышивал, рисовал портреты, писал стихи. У него были жена и дочка, но вместе они не жили.
Её серые, с жёлтыми белками глаза опять наполнились слезами, а губы слегка задрожали:
— Дети выросли, разъехались. Здесь остались только твой отец, Иван да Вена.
— А тётя Лида когда умерла? — вдруг спросила я.
— Её не стало, когда Шуке было шесть лет, а ей… — и она задумалась. — Ей было двадцать пять. Да, двадцать пять. Молодая. Умерла от рака желудка. Она так мучилась! А чем я могла ей помочь?..
На крылечке было прохладно — мощная берёза давала хорошую тень. Перед домом, чуть поодаль, стояли старые вязы, под которыми росли крапива и лопух.
«Некому делать клумбы и сажать цветы», — подумала я, оглядывая всё вокруг, и такая тоска на меня накатила…
Тут до моего уха долетел знакомый голос — это подружка Олеся, всегда улыбающаяся и довольная. Эдакая милая пухленькая десятилетняя девочка с толстой русой косой до пояса и в трикотажном платьице.
— Привет! Здравствуйте, бабушка! — произнесла с улыбкой девчонка и вопросительно взглянула на меня.
— Сейчас, — ответила я ей. — Ну ладно, баб Марусь, я по шла. Завтра приду картошку тяпать.
— Хорошо. И пусть отец тоже приходит.
— Ладно, — сказала я и вышла за ворота довольная.
На следующий день мы втроём отправились к бабушке. Отец шёл впереди, держа на плече три тяпки, а мы с Варей плелись сзади, болтая и заливаясь от смеха, доводя соседских собак до бешенства. Наш небольшой домик в сорок девять квадратных метров располагался через два от бабушкиного, и поэтому мы с сестрой шли налегке, в ситцевых платьях и резиновых полусапожках. Работать, конечно, в такую солнечную погоду совсем не хотелось.
«Быстро оттяпаемся и пойдём на улицу», — думала я, закрывая калитку и посматривая на высокий забор дома напротив, туда, где жила моя подруга Олеся, в надежде увидеть её. Но тут меня окликнула сестра:
— Ты скоро там?
— Да иду, иду! — нехотя ответила я.
Дверь дома была закрыта на железную щеколду, и мы пошли сразу в огород. Там под высокой раскидистой черёмухой стояла бабуля, сгорбившись и прислонив ко лбу руку в виде козырька, оглядывая свои владения, абсолютно не слыша и не замечая нас. Когда отец совсем близко крикнул: «Мам!», она вздрогнула, повернулась к нам и опустила руку.
— Привет! Помощников не ждала? — спросил спокойно отец.
— А! Шука! И девки! Хорошо!
Мы тоже поздоровались и пошли в картошку, высокую и тонкую, слегка заросшую травой. Огород, по моим детским меркам, казался довольно большим. Справа (если стоять к дому спиной) располагалась старая бревенчатая стайка с низкой входной дверью и двумя комнатушками. В одной стояла железная печь, а в другой, с очень низкой дверью, был курятник, где имелись насесты, а вокруг возвышались кучи помёта с землёй и пылью. За стайкой находилась старая уборная, возле которой можно было увидеть ряды заросшей мелкой малины. Слева — небольшие грядочки с овощами и зеленью. Прямо — непроходимое болото с тальником и близко растущими берёзами. Летом болото подсыхало, а весной вода разливалась далеко, заполняя весь огород. Рядом с болотом имелся глубокий колодец с высоким журавлём.
Мы с сестрой получили по инструменту и приступили к работе. День был в самом разгаре, солнце жгло спину и резало глаза. Даже надвинутая на брови косынка не помогала.
— Так… Что согнулись, как вопросительные знаки? — тихо, но строго произнёс отец, показывая, как нужно стоять и тяпать. — Вот так, спину ровно, срезать траву наискосок, а не зарывать в землю. — И его высокая, стройная фигура с крепкими мышцами показала нам, как нужно работать. — Поняли?
— Да, — ответила я за нас, чувствуя, что силы меня покидают и очень хочется пить.
Облизывая губы языком и морщась от солнца, я продолжала тяпать, искоса поглядывая на свою сестру в цветастой косынке и с жидким коротеньким хвостиком. Она старше на год и ростом повыше.
Под тяпку попадались не только сорняки, но и песчаные камни. Их здесь было очень много, так как местность каменистая. Тяпка дзинькала и тукала, а меня тянуло в сон.
— Перерыв! — крикнул отец, глядя на нас. — Идите в тенёк или попейте воды.
Мы с Варей отправились в дом, а отец сел на скамейку из берёзовых чурок под черёмухой, вытирая платочком пот с лица. На нём были ситцевая кепка, трикотажная светлая майка и трико.
Бачок с водой стоял на веранде. Спросив разрешения, мы зачерпнули ковшиком воду и стали пить по очереди. Воду в дом приносили дети с колонки за оградой, недалеко от дома. Баба Маруся сидела на табурете возле стола-буфета и молча смотрела на нас, весёлых, суетливых девчонок. А мы шутили, улыбались и поглядывали на неё, такие беззаботные и счастливые. Побродив несколько минут в тени вязов и черёмух, мы вернулись на огород. Отец уже тяпал. Работа после отдыха спорилась быстрее, и где-то через часок мы сидели возле грядок, разморённые солнцем, вырывая редкую траву и оставляя тоненькие росточки моркови и свёклы. А иногда рука выдёргивала и их.
— Да, всё пересохло и не растёт, — сказала я, вздыхая. — А кто здесь поливает?
— Не знаю. Иногда папка. А так, наверно, дядя Ваня, он же живёт рядом, за забором, — ответила Варя, прищуривая свои карие глаза.
Я чувствовала, как по спине течёт пот. Было так жарко и безветренно, что в носу пересохло. В высокой траве возле забора стрекотали кузнечики; на черёмухе суетились воробьи; летали бабочки-капустницы; лаяли соседские собаки.
— Ох, ну и жара! — протянула жалобно сестра, допалывая последнюю грядку. — Пойдём посмотрим колодец.
— Пойдём, — согласилась я.
Мы подошли к бревенчатому, по пояс срубу и посмотрели вниз.
— Ого, воды почти не видно. Как глубоко! — произнесла я с замиранием сердца и отошла подальше, боясь, что брёвна рухнут и я непременно полечу вниз. Затем, барахтаясь и захлёбываясь, буду кричать о помощи, а Варя станет спасать меня, опуская прогнивший скрипучий журавль. И я всё же утону.
«Ох, как страшно!» — подумала я.
— Пойдём. Хватит смотреть вниз.
— Пошли. Да, глубоко, — рассуждала Варя. — Как его смогли вырыть и, главное, чем? Интересно!
Мы двинулись по тропинке мимо болота. Неожиданно я заметила в болоте верёвку, натянутую между берёзами, а на ней бельё: кофты, халаты, платки, и всё такое выцветшее, серое, потрёпанное.
— Надо снять, оно уже высохло, — предложила я.
— Не надо, оно здесь висит с месяц или больше, — усмехнулась Варя. — Просто баба Маруся не носит новое бельё, а вывешивает его на болоте. Пока дождём не обмоет, ветром не обдует — она носить его не будет.
— Как так? — не поняла я.
— Да так. Вот такая странная наша бабуля.
Прошла неделя. Дождя всё ещё не было, хотя на небе начали появляться тёмные тучи и солнце изредка пряталось за них. В нашем чистом небольшом дворе ребятня не выводилась, каждый день слышались смех и крики. Это оттого, что наш отец-столяр преобразил и украсил двор качелями, скамейками, песочницей. Одна скамейка вокруг тонкой, но высокой берёзы — красивая, двухцветная. А ещё две под стриженым клёном — это любимое место для настольных игр, так называемая тенистая беседка рядом с окном веранды. Домик наш маленький, чисто выбелен, со ставнями и крыльцом до самых ворот. В палисаднике перед домом — заросли цветов золотые шары и два куста сирени. От крыльца до летней кухни и бани (отдельно) протянулся деревянный тротуар.
Сегодня мама, Татьяна Ивановна, пекла блинчики в летней кухне, натопив жарко печь. Она часто выходила на крыльцо проветриваться, поглядывая на свою шестилетнюю дочь Машу — очень худенькую девочку с копной курчавых русых волос. Дочка сидела в песочнице возле летней кухни и тихонько играла, а из-под платьица торчали тоненькие, как былинки, ручки и ножки. Мама смотрела на неё с жалостью и болью в глазах. Это было болезненное и слабенькое дитя с довольно капризным характером. Сама же мама — невысокая, хрупкая на вид женщина, но терпеливая, выносливая и очень чистоплотная. Она преподавала в школе домоводство у девочек, а летом у неё были каникулы, как и у нас.
Мы с сестрой Варей и подругой Галей сидели в нашей тенистой беседке, когда баба Маруся, слегка косолапя, подошла к воротам и принялась искать крючок, чтобы открыть их, но так и не нащупала его. Тогда я поспешила ей на помощь.
— Привет, баб Марусь! — обратилась я к ней и вернулась за стол.
— Здоровья всем! — сказала она, ступая по крыльцу, глядя на маму, а не на нас.
— Привет, мам, иди сюда. Ты как раз вовремя, чаю попьём, — весело и гостеприимно произнесла наша мама.
— Таня! А Шука где? — взволнованно, с обидой спросила она.
— Он на работе. А что случилось?
— Ничего, ничего. Просто обещал прийти и забыл.
— А! Вечером зайдёт.
Бабушка Маруся зашла в летнюю кухню. Она была в лёгком платье с поблёкшими цветами, в чулках и вельветовых тапках, а на голове у неё был повязан цветастый платок.
— Ох, какая духота! Нет, Таня, я пойду наружу — там прохладно.
— На тебе блинчик масленый. — Мама свернула блин и подала бабе Марусе.
Та приняла, откусила и вышла на улицу.
— Ой, какой вкусный! — сказала она, громко причмокивая и быстро глотая, точно давно ничего не ела.
Мама вынесла ей стул, но она на него не села, видно, боялась заболеть. Я наблюдала за ней из беседки, хотя это считалось закрытым местом. Солнце спряталось за тучи, и подул сильный ветер. Стало пасмурно и скучно. Подружка и соседка Галина, худенькая десятилетняя девочка, побежала домой, увидев на крыльце через дорогу свою мать, тётю Соню. Варя собрала со стола тетрадки и альбомы и направилась в дом. Где-то вдалеке загремел гром, и на небе мелькнула яркая полоса. Даже наш пёс Енот залез в будку, оглядываясь и прижимая уши. Редкие капли дождя стали потихоньку накрапывать......
Продолжение следует.
