Из жизни 15
Все началось с самой ничтожной и банальной вещи, а именно с, господи помилуй, дивана. И, милый мой читатель, не надо падать на пол и в приступе гомерического смеха кататься по нему, давясь и задыхаясь, поскольку моя история, хоть покажется внешне комичной, но в действительности наполнена безнадежностью. Я горестно простонал.
У меня была бабка. Мать моего покойного нерадивого отца (растрачивать время на его описание я не стану – сил жалко, потому пройду мимо темы отцовства). Мое лицо стало нерадостным, а глаза заблестели от слез. У моей несчастной бабки за спиной была судимость – вдаваться в трагичные подробности того, где и почему она преступила закон, не стану: там история мутная, как ржавая вода в ржавых трубах. Скажу только, что малой кровью, страданиями и надломленной судьбой не обошлось. Я угрюмо вдохнул и выдохнул. У моей бабки была довольно строгая короткая стрижка; сама она была невысокого роста, худощавая, то есть в ряду привычных глазу старушек, которые с числом прожитых лет обычно как на дрожжах расползаются во все стороны, ее не встретишь. Я ехидно хихикнул. Сколько я ее помню, она никогда из ушей не вынимала сережки, которые выглядели как два маленьких позолоченных овала с продольными линиями, похожие не то на листья, не то на что-то еще. Я задумчиво помолчал. Катавасия с судом аукнулась ей жесткими проблемами со здоровьем – у нее развился сахарный диабет – отвратительная болезнь, которую она, правда, более или менее успешно держала в узде, то есть пила таблетки, лечилась – делала все, чтобы не мучиться.
Она не делилась со мной, что любила и чего боялась, что ей нравилось, а что нет; не имею представления, во что она верила и какие у нее имелись привычки. Мне немного совестно. Щеки у меня покраснели, я закусил то одну, то другую губу, я всегда так делаю, когда чувство позора захлестывает меня, как, например, сейчас. Зато моя бабка при рождении – здесь меня одолевает некоторая зависть, и думаю, что не найдется на этом свете человека, который отказался бы быть с высшими силами на очень короткой ноге, – получила джек-пот: дело в том, что она умела лечить заговорами. Я с достоинством выпрямился и расправил плечи. Случалось, склонится она над больным, пошепчет что-то свое тайное, запретное, ведомое только ей, уверенным движением руки несколько раз осенит крестом – и все, происходило чудо: больной сразу же твердо становился на ноги, словно не было никакой изнуряющей богопротивной болезни. У моей бабки даже тетрадка была с наговорами, только сейчас тетрадка пропала, и концов не найдешь. Я чуть ли не сокрушен этим обстоятельством.
Однажды бабка (к слову, несчастную старушку давно уже призвал к себе Бог) строго запретила мне садиться на ее новый диван. Она совсем недавно его купила. Она была бы рада держать свой кошелек закрытым: не спускать все до последней копейки, которые она, не жалея живота, бережно копила на черный день. Но с нуждой не подружишься: без дивана на полу долго и удобно не поспишь. А я, что называется, парень в теле (я умею ерничать, могу любую обиду очень долго помнить и истязать себя постоянным напоминанием о ней, верю, что бодипозитив спасет мир, но эти черты моего характера закопаны во мне слишком глубоко; не люблю сериалы с «повесткой»). У меня на животе нет красноречивых «кубиков», как у какого-нибудь культуриста; доводить свое несовершенное тело до ума или какого-то эстетического стандарта мне не то чтобы лень, нет – скорее, не по деньгам. Я с ощущением подавленности похлопал себя по животу.
Моя бабка не на шутку испугалась, когда увидела, что я вот-вот сяду на диван. Она, видимо, решила, что диван не выдержит моих далеко не скромных габаритов (в глазах смотрящего человека вечно все преувеличивается) и просто рассыплется, как карточный домик. Бабка вся побелела, нервно затопала, лихорадочно затрясла головой и руками, завопила как сумасшедшая. Люди, оказавшись в какой-нибудь неприятности, так страшно не кричат, как до хрипоты кричала она; даже самые капризные дети не впадают в такую истерику, в какую впала она. Бабка заливалась истошным ором, исторгала из себя богомерзкие ругательства, такие, что у любого от стыда уши в трубочку свернутся, казалось, ее хватит удар от такого нечеловеческого старания.
Я был поражен происходящим, опустошен, но вида не подал, сдержался, хотя внутри весь похолодел; молча проглотил все. У меня отпало всякое желание оставаться у нее: я как-никак пришел бабку родную проведать – ну а что, мы же – одна кровь, а не заглянул в сумасшедший дом на чашку чая. И если до этого я был радостным, то теперь от былого светлого чувства ничего не осталось – я был подавлен и просто не знал, куда себя деть. Я не видел особого смысла дальше оставаться и потому, скрепя сердце, не проронив ни слезинки, ушел.
Дома я рассказал обо всем матери (моя мать грузинка по крови, черноволосая, полноватая, с разноцветными глазами, эрудированная, несгибаемая, правда со слабостью – больными почками, талантливая художница и обладательница хорошо подвешенного языка – но я о ней уже когда-то писал), и ее это очень возмутило. Ох, как же она сурово прошлась по бабке, по косточкам разобрала ее, припомнив даже те мелочи и незначительные промахи, которым было уже сто лет в обед – в общем, было сразу видно, как эта дикая, удивляющая своей нелепостью история сильно задела мать за живое.
На следующий день к нам в гости пришла бабка, может быть, ее заела совесть и она захотела извиниться – вроде погорячилась, не сдержала эмоций (у нее была такая особенность, она нередко все делала сгоряча и на эмоциях). Мать с порога – когда эмоции рвутся наружу, точно пар из носика горячего чайника, нормы этикета сами собой забываются, так что слово «здравствуйте» не звучало, – высказала все свое негодование ей в лицо. Драма разворачивалась у меня перед глазами. Я остолбенел так, что проглотил язык от неожиданности. Бабка, как по щелчку пальцев, переменилась в лице: спокойствие, которое оно выражало до того рокового момента, удивительно быстро сменилось отвратительной искаженной гримасой злобы. Невозмутимость в ее серых выпученных глазах в одну секунду уступила место жгучей ненависти. Бабка запрыгала на месте, она даже свирепо оскалилась, словно бешеная собака. Она была в неописуемом неистовстве. И чем, читатель, думаешь все закончилось? Если ты предположишь, что встреча увенчалась ссорой, то ты как в воду глядел: мать с бабкой сильно поссорились. После бабка к нам два года не приходила и я ее не навещал.