Он сделал паузу, обводя нас тяжёлым взглядом.
— Очевидно, контакт состоялся. И он пошёл не по плану. Кузнецов стал первой потерей. В соответствии с инструкцией, я объявляю на станции режим полной изоляции. Любые контакты с внешним миром запрещены. Все дальнейшие действия — только по моему приказу. Наша основная задача теперь — не исследование, а сдерживание. Мы не должны позволить этой твари... или тому, что оно есть, — вырваться на поверхность.
Зайцев не выдержал.
— Сдерживание?! — прорычал он. — Ты в своём уме, Романов? Оно уже на поверхности! Оно забрало Виктора, оно разговаривает с нами по рации! Какое к чёрту сдерживание? Мы должны валить отсюда, пока все не сдохли!
— Отставить панику, Зайцев! — отрезал Романов. — Выхода отсюда нет. Самолёт за нами придет только через четыре месяца. И даже если бы он прилетел завтра, я бы никого не выпустил. Мы все — потенциальные носители. Мы не знаем, как оно воздействует. Может, это вирус. Может, психическое заражение. Мы — карантинная зона.
Мы были в ловушке. И тюремщиком был не только монстр подо льдом, но и наш собственный командир. Он пожертвует нами всеми, не моргнув глазом, чтобы выполнить приказ. Станция «Восток» превратилась из научного поста в братскую могилу.
В тот же день Романов и верные ему механики заблокировали все выходы. Они заварили аварийные люки, сняли двигатели с обоих вездеходов, стоявших в гараже. Рацию он разбил. Вернее, сделал вид, что разбил. Я видел, как он потом тайно вытащил из корпуса передающий блок и спрятал его. У него был свой, резервный канал связи. Он врал нам с самого начала.
А Колыбель усилила давление. Голос Кузнецова теперь звучал из рации постоянно, перемежаясь с помехами. Он звал нас по именам, рассказывал, как ему хорошо, описывал светящиеся сады и музыку сфер. Его речь становилась всё менее человеческой. В ней появлялись странные, щёлкающие звуки, будто он разучивался говорить.
К его голосу добавились и другие. Мы слышали немецкую речь — ту самую, что я расшифровал. Теперь она была громкой и ясной. Мёртвые нацисты звали нас в свою ледяную Вальхаллу. Иногда сквозь этот хор прорывались другие голоса, говорящие на древних, забытых языках. Это было похоже на радио, настроенное на частоту ада.
Мы перестали выходить из жилого модуля. Ели консервы, пили талую воду. Каждый смотрел на другого с подозрением. Кто следующий? Кто первым услышит зов и попытается выйти наружу?
Романов не спал. Он ходил по коридорам с пистолетом в руке. Его глаза были красными от бессонницы. Он боялся не меньше нашего, но его страх дул другим. Он боялся не умереть, а провалить задание.
Однажды ночью произошло то, что окончательно сломило наш дух. Земля под станцией содрогнулась. Это не было похоже на обычное землетрясение. Удар был один, мощный, направленный снизу вверх. Посуда посыпалась с полок, в стенах появились трещины. Мы выбежали в главный коридор. Аварийное освещение моргало.
Романов кричал по внутренней связи, пытаясь выяснить, что случилось. И тут мы увидели. Лёд. Он прорастал прямо сквозь пол. В центре коридора, там, где проходила главная опорная свая, из металлического настила пробивались толстые полупрозрачные ледяные кристаллы. Они росли на глазах, извиваясь, как щупальца, и издавая тихий мелодичный звон.
Лёд был не такой, как снаружи. Он был тёмным, почти чёрным, и внутри него двигались какие-то смутные тени.
Мы отшатнулись. Зайцев схватил пожарный топор и с размаху ударил по одному из кристаллов. Топор отскочил со звоном, не оставив на поверхности даже царапины. Этот лёд был твёрже стали.
— Оно идёт, — прошептал Зайцев. — Оно идёт за нами.
Мы были заперты в металлической коробке, которую наш враг начал проламывать изнутри. И в этот момент я понял, что Романов ошибся. Его план по сдерживанию провалился. Мы не могли удержать Колыбель здесь, потому что здесь это была уже её территория. Она не просто просыпалась — она расширяла свои владения. И наша станция была первым домом, который она решила забрать себе.
Мы смотрели на растущие чёрные кристаллы, и в их мелодичном звоне я снова услышал ту самую песню. Только теперь она звучала не из-подо льда. Она звучала внутри наших голов.
Чёрный лёд стал нашей реальностью. Он медленно, но неумолимо прорастал по всей станции. Его кристаллы вылезали из-под пола, пробивали стены, свисали с потолка, превращая наши тесные коридоры в подобие гротескной ледяной пещеры. Он был тёплым на ощупь, и от него исходил тот же низкочастотный гул. Станция превращалась в резонатор, в гигантский музыкальный инструмент, играющий похоронный марш по нам.
Жить в этих условиях стало невыносимо. Постоянная вибрация, звон кристаллов и голоса в голове сводили с ума. Мы почти не спали. Елена раздавала последние запасы снотворного, но оно не помогало. Сны, если и приходили, были кошмарными. Все видели одно и то же: тёмные бесконечные туннели, пульсирующий свет и ощущение полёта в бездне.
Колыбель перешла к новой тактике. Она перестала просто звать. Она начала бить по самому больному — по нашей памяти. Она вытаскивала из глубин нашего подсознания самые потаённые страхи и проецировала их в реальность.
Механик, который в детстве боялся пауков, начал видеть гигантских тварей, ползающих по стенам. Зайцеву постоянно мерещился запах газа — он панически боялся взрыва.
Но самый изощрённый удар был нанесён мне. У меня был свой скелет в шкафу. За пять лет до этой экспедиции я был в Арктике, на земле Франца-Иосифа. Мы изучали движение ледников. Моим научным руководителем и лучшим другом был профессор Николай Андреевич Воронцов.
Во время одного из выходов на ледник мы попали в снежный заряд. Я настаивал на том, чтобы продолжить работу, уверяя, что буря скоро стихнет. Я был молод и самонадеян. Воронцов, хоть и сомневался, уступил мне. Буря не стихла. Мы заблудились. Профессор, отдавший мне свой запасной свитер, замёрз насмерть у меня на руках. Его нашли через два дня. Я выжил, но его смерть навсегда осталась на моей совести. Я никому никогда об этом не рассказывал.
И вот, однажды ночью, когда я сидел в своей лаборатории, пытаясь игнорировать звон кристаллов, я услышал его голос. Голос профессора Воронцова.
— Артём, ты зря тогда меня не послушал, — сказал он. Голос был абсолютно реальным, с той самой лёгкой хрипотцой, которую я так хорошо помнил. Он доносился из-за переборки.
— Здесь совсем не холодно, Артём. Пойдём, я покажу тебе, как устроен лёд изнутри.
Я вскочил, сердце колотилось так, что готово было выпрыгнуть из груди. Я знал, что это галлюцинация, что эта Колыбель играет со мной. Но голос был слишком настоящим.
— Не нужно было тебе тот свитер отдавать, — продолжал он. — Ты всё равно не согрелся. Твоя душа осталась холодной. Открой дверь, Артём. Хватит прятаться.
Я подошёл к двери. Рука сама потянулась к ручке. Я хотел увидеть его, хотел попросить прощения. Это было иррациональное, непреодолимое желание.
В этот момент дверь в лабораторию открылась, и вошла Елена. Она увидела моё лицо, мой взгляд, устремлённый в пустоту, и всё поняла.
— Артём Сергеевич, там никого нет, — сказала она тихо, но твёрдо. — Слышите? Это просто лёд.
Она взяла меня за руку. Её прикосновение было тёплым, живым. Оно вырвало меня из транса. Голос профессора затих. Я посмотрел на Елену, и мне стало стыдно за свою слабость.
— Спасибо, — только и смог выговорить я.
— Мы должны держаться вместе, — ответила она. — Это наш единственный шанс.
Этот случай показал, насколько мы уязвимы. Колыбель знала о нас всё. Она могла вскрыть любую душу и надавить на самую больную точку. В группе началась откровенная паранойя. Люди шарахались друг от друга. Любое неосторожное слово воспринималось как угроза. Атмосфера стала такой ядовитой, что казалось, мы скоро начнём убивать друг друга, и Колыбели даже не придётся вмешиваться.
Конфликт между Романовым и Зайцевым достиг точки кипения. Игорь Львович был уверен, что единственный способ остановить распространение чёрного льда — это взорвать буровую установку и обрушить скважину.
— Мы должны запечатать эту дыру в ад! — кричал он на Романова.
— Ты не понимаешь, что говоришь, Зайцев, — отвечал Романов, не повышая голоса, и от этого его слова звучали ещё страшнее. — Это объект стратегической важности, возможно, величайшее открытие в истории. Мой приказ — сохранить его любой ценой. Даже если для этого придётся пожертвовать всей станцией и всеми нами.
Однажды ночью Зайцев попытался осуществить свой план. Он пробрался на буровую с канистрой дизельного топлива, собираясь устроить пожар. Но Романов ждал его. Он сидел в темноте в операторской будке. Когда Зайцев вошёл, Романов включил свет. В руке он держал пистолет.
— Я так и знал, что ты это сделаешь, Игорь, — сказал он спокойно. — Ты всегда был слишком эмоционален для такой работы.
— Убери оружие, Гена, — сказал Зайцев, медленно ставя канистру. — Ты же понимаешь, что мы все обречены. Дай нам хотя бы шанс умереть людьми.
— Шансов больше нет, — ответил Романов. — Есть только приказ.
Он арестовал Зайцева и запер его в том же лазарете, где раньше сидел Кузнецов. Старый геолог, самый опытный и здравомыслящий из нас, оказался в изоляции. Мы остались один на один с безумным командиром, который был готов принести нас в жертву своим секретным инструкциям. Мы поняли, что наш главный враг — не только чудовище подо льдом, но и человек, стоящий рядом с нами. И он был, возможно, даже опаснее, потому что его безумие было облачено в форму приказа.
И в ту ночь, когда я сидел, запершись в своей лаборатории, я понял, что единственный способ выжить — это понять природу врага. Я снова и снова прослушивал голоса, анализировал песню, сопоставлял её с данными из дневника Хермана. И постепенно в моей голове начала складываться ужасающая картина. Я начал понимать, чем на самом деле была Колыбель. И это знание было страшнее любых галлюцинаций.
Я заперся в лаборатории на двое суток. Елена приносила мне еду и воду, молча ставила у двери и уходила. Романов не трогал меня. Возможно, он думал, что я сломался и сошёл с ума, как Кузнецов. А может, ему было просто выгодно, чтобы я нашёл хоть какое-то объяснение происходящему, которое он смог бы вписать в свой отчёт.
Я работал как одержимый, почти без сна, на пределе человеческих возможностей. Я собрал воедино все данные, что у нас были: мои акустические записи, дневник Хермана, показания магнитометра Зайцева, медицинские отчёты Елены о состоянии Кузнецова и других. Я гонял песню Колыбели через самые сложные алгоритмы анализа, сравнивал её структуру с известными формами коммуникации в животном мире, с человеческой речью, с математическими моделями.
И то, что я обнаружил, не укладывалось ни в какие рамки. Колыбель не была живым существом в биологическом смысле. Это не был организм, состоящий из клеток. Это была структура — гигантская, кристаллическая, резонирующая структура. Своего рода природный квантовый компьютер размером с небольшой город, погребённый под ледяным щитом.
Её песня не была коммуникацией. Это был её рабочий процесс. Она постоянно сканировала окружающую реальность, считывая информацию — от движения тектонических плит до электромагнитных полей и сознаний живых существ на поверхности.
Дневник Хермана был ключом. Нацисты думали, что разговаривают с божеством, но на самом деле они просто попали в зону действия её сканера. Колыбель считывала их мысли, их страхи, их воспоминания, а затем, как эхо, транслировала их обратно, но уже в искажённом, усиленном виде. Она не была злой или доброй — она была просто другой. Её логика была абсолютно чужда нашей. Она действовала как природное явление, как чёрная дыра, которая поглощает материю, не испытывая при этом никаких эмоций.
А мы со своим бурением не просто разбудили её — мы дали ей прямой канал доступа. Скважина стала для неё антенной, через которую она начала активно воздействовать на нас. Чёрный лёд, прораставший на станции, был её физическим проявлением, её щупальцами, которые настраивали станцию, превращая её в часть своего гигантского резонатора.
Но самым страшным было другое. Колыбель не просто считывала и отражала — она ассимилировала. Сознание, поглощённое ею, не умирало. Оно становилось частью её бесконечного хора, частью её базы данных. Кузнецов, нацисты и все те, чьи голоса я слышал, не умерли. Они были записаны. Их личности, их воспоминания, их страхи стали частью этой чудовищной ледяной библиотеки. Они обрели бессмертие. Но это было бессмертие эхо, запертого в вечной петле.
Я понял, что мы обречены. Любой из нас, кто умрёт здесь, не обретёт покоя. Он станет очередным голосом в этом адском хоре.
Когда я пришёл к этому выводу, мне захотелось разбить всю аппаратуру и просто лечь на пол, ожидая конца. Но тут Елена принесла мне последнюю кружку горячего цикория. Она сказала, что у Зайцева в лазарете начались сильные галлюцинации. Он кричит, что стены сужаются. Она боится, что он не выдержит. Её слова вырвали меня из оцепенения. Мы не могли просто ждать смерти. Мы должны были что-то сделать. И тут мне в голову пришла безумная идея.
Если Колыбель — это резонирующая система, значит, её можно попытаться перегрузить. Ввести в неё такой мощный и хаотичный сигнал, который вызвал бы сбой в её работе. Дал бы нам хотя бы короткую передышку, чтобы попытаться сбежать.
Я поделился этой идеей с Еленой. Она посмотрела на меня, как на сумасшедшего.
— Чем мы создадим такой сигнал? — спросила она. — У нас нет мощных передатчиков.
— У нас есть буровая, — ответил я. — И у нас есть сама Колыбель.
Мой план был прост и самоубийствен. Нужно было снова включить бурение, но не для того, чтобы сверлить лёд. Нужно было заставить бур вращаться вхолостую на максимальной скорости внутри скважины. Это создало бы мощнейшую вибрацию, хаотичный акустический шум, который по нашей антенне пошёл бы прямо в сердце монстра. Одновременно я хотел транслировать по этому же каналу запись всех голосов, что я собрал, но в инвертированном виде, создав акустическую интерференцию. Это был выстрел в темноту. Но это был единственный патрон, который у нас оставался.
Чтобы осуществить это, нужно было освободить Зайцева — единственного, кто мог управлять буровой, — и нейтрализовать Романова. Елена согласилась помочь.
Ночью, когда Романов ушёл проверять периметр, она сумела украсть у него из кабинета ключи от лазарета. Мы выпустили Зайцева. Он был слаб, но, услышав мой план, в его глазах загорелся огонь.
— Это сработает, — прохрипел он. — Или мы сдохнем, пытаясь. Что в любом случае лучше, чем сидеть здесь.
Нам нужно было увидеть врага, убедиться, что моя теория верна. У нас оставался один глубоководный видеозонд. Зайцев сказал, что сможет опустить его в скважину, подключив напрямую к переносному монитору. Мы дождались, когда Романов снова уйдёт на обход, и пробрались на буровую. Работа заняла около часа, и вот на маленьком мерцающем экране мы увидели то, что скрывалось под нами.
Камера медленно опускалась в абсолютную черноту. И вдруг темнота расступилась. Мы оказались в гигантском, необозримом пространстве. Это не была пещера. Стен, пола и потолка не было. Вокруг нас, насколько хватало света от прожектора зонда, простиралась структура, не поддающаяся описанию. Это была архитектура из тёмного, пульсирующего света и теней, которые были материальны. Бесконечные арки, колонны, шпили, уходящие в никуда, построенные вопреки законам геометрии. Всё это медленно вращалось и переливалось, живо своей собственной, чуждой жизнью.
И внутри этой неевклидовой конструкции мы увидели их. Прозрачные, едва различимые человеческие фигуры. Они висели в пространстве, не двигаясь. Я узнал Виктора Кузнецова. Рядом с ним были другие — в форме солдат вермахта, смутные силуэты в старинной одежде. Все они были здесь, вмурованы в эту структуру, как мухи в янтаре.
Моя теория подтвердилась. Это была не просто библиотека. Это был мавзолей. И Колыбель строила его из душ тех, кого поглотила. И я понял, что в своём плане я не учёл одного. Оно не просто поглощало — оно могло и отпускать, или, вернее, выпускать то, что теперь было его частью.
Зрелище на экране монитора парализовало нас. Мы смотрели в самое сердце кошмара, и оно смотрело на нас в ответ.
В этот момент в операторскую ворвался Романов. Он всё понял по нашим лицам и по работающему оборудованию. В его руке был пистолет.
— Я же приказал не трогать оборудование! — прорычал он. Его лицо было искажено яростью. Это был уже не холодный офицер КГБ, а человек на грани нервного срыва. — Вы сорвёте всю операцию!
— Операцию по нашему захоронению? — ответил Зайцев, вставая между Романовым и пультом управления. — Хватит, Гена. Игра окончена.
Романов направил пистолет на Зайцева.
— Отойди от пульта, Игорь. Это последний приказ.
Но в этот момент станцию снова тряхнуло. На этот раз гораздо сильнее. С потолка посыпалась изморозь. Экран монитора, показывающий недра, погас. А из самой скважины, из её тёмного жерла, ударил столб чёрного льда. Он рос с невероятной скоростью, как чудовищное растение, и вместе с ним наружу начал выходить густой, маслянистый туман, пахнущий озоном и гнилью.
— Оно прорывается! — закричал я.
Это событие вырвало всех из ступора. Романов на мгновение отвлёкся, посмотрев на растущий ледяной столб. И Зайцев этим воспользовался. Он бросился на Романова, пытаясь вырвать пистолет. Завязалась борьба. Я и Елена отскочили к стене.
В этот момент из тумана, клубящегося у основания ледяного столба, начали формироваться фигуры. Они были полупрозрачными, сотканными из мрака и мерцающего света. Это были те самые силуэты, что мы видели на камере. Физические проекции сознаний, поглощённых Колыбелью.
Одна из фигур отделилась от тумана и шагнула к дерущимся мужчинам. Это был Виктор Кузнецов. Но это был не тот испуганный мальчишка, которого мы знали. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, а глаза светились тусклым голубым светом. Он двигался плавно, неестественно, не касаясь пола. Он подошёл к Зайцеву, который как раз повалил Романова на пол, и протянул к нему руку.
— Игорь Львович, — произнёс он своим голосом, но без всяких интонаций, как машина, — пора. Там тихо.
Зайцев обернулся и на секунду замер, увидев своего бывшего подчинённого. И этой секунды хватило. Пальцы призрачного Кузнецова коснулись его лба. Старый геолог не закричал. Его тело просто обмякло и начало распадаться. Он не истлел, не сгорел. Он превратился в облако тёмной пыли, которая тут же втянулась в ледяной столб. Колыбель забрала его.
Романов, воспользовавшись моментом, отскочил в сторону. Он начал стрелять. Пули проходили сквозь фигуры, не причиняя им вреда. Они были нематериальны, но они были опасны. Вокруг нас формировалось всё больше и больше аватаров — солдаты в немецкой форме, люди в старинной одежде, все они медленно шли на нас.
— Романов, твой приказ! — закричал я. — Что теперь?
Он посмотрел на меня безумными глазами. Страх и осознание полного провала боролись в нём с въевшейся в кровь дисциплиной.
— Протокол ликвидации, — прохрипел он.
Он бросился к стене, где висел красный ящик аварийного уничтожения объекта. Он сорвал пломбу и открыл дверцу. Внутри была панель с несколькими тумблерами и одна большая красная кнопка.
— Что это? — спросила Елена.
— Керамитные заряды, — ответил Романов, не оборачиваясь. — Установлены по периметру буровой и на опорах станции. Приказ предписывает в случае неконтролируемого прорыва уничтожить объект, скважину и всех свидетелей.
Он собирался похоронить нас здесь заживо.
Я бросился к нему, но было поздно. Он повернул три ключа на панели. Загорелась красная лампочка. Раздался механический голос, отсчитывающий время:
— До активации — три минуты.
— Ты спятил! — закричал я. — Мы же все погибнем!
— Таков приказ, — ответил он. — Союз будет благодарен за вашу жертву.
Аватары приближались. Они окружили нас. Я схватил Елену за руку, пытаясь оттащить её к выходу, но путь был отрезан. И тут я вспомнил свой план — план с перегрузкой.
— Включай бур! — заорал я оставшимся в живых механикам, которые забились в угол. — На полную мощность! Вращение вхолостую!
Они посмотрели на меня, потом на Романова.
— Выполнять! — крикнул я. — Это наш единственный шанс!
Один из них, самый молодой, кивнул и бросился к главному пульту. Он дёрнул рубильник, освещение на станции моргнуло, раздался нарастающий вой. Гигантский двигатель буровой установки оживал.
Одновременно я подбежал к своей аппаратуре, которую мы перенесли сюда из лаборатории. Я включил воспроизведение инвертированных голосов на максимальную громкость. Из динамиков ударил чудовищный, режущий уши диссонирующий вой.
Эффект был мгновенным. Аватары замерли. Их фигуры начали мерцать и искажаться, как изображение на сломанном телевизоре. Хаотичный шум, который мы создали, вносил помехи в их сигнал. Они не могли удерживать свою форму.
Романов смотрел на это с изумлением. Он не ожидал, что мы будем сопротивляться. Он стоял у панели уничтожения, готовый нажать на кнопку.
— До активации — одна минута! — произнёс механический голос.
И в этот момент самый большой и тёмный из аватаров — фигура в старинном китобойном костюме — развернулся и пошёл прямо на Романова. Офицер КГБ поднял пистолет, но его рука дрожала.
— Приказ есть приказ, — прошептал он и потянулся к красной кнопке.
Я видел, как его палец уже касается её поверхности. И я видел, как призрачный китобой протягивает к нему свою руку. И я понял, что сейчас всё закончится — либо от взрыва, либо от прикосновения этой твари.
У нас не осталось ни одной минуты. Только секунды.
В последнюю секунду, когда палец Романова уже нажимал на кнопку, Елена сделала то, чего не ожидал никто. Она схватила с пола тяжёлый металлический огнетушитель и со всей силы швырнула его в панель управления. Раздался треск и сноп искр. Панель погасла. Механический голос, отсчитывающий секунды до взрыва, замолчал.
Романов обернулся. Его лицо было искажено гримасой чистой ненависти. Но было поздно. Аватар китобоя уже был рядом. Его нематериальная рука прошла сквозь грудь Романова. Офицер КГБ не закричал. Он просто застыл. Его глаза расширились от удивления. А потом его тело, так же, как и тело Зайцева, начало рассыпаться в чёрную пыль, которую тут же втянуло в клубящийся туман. Колыбель забрала и его.
Наш акустический удар подействовал. Аватары потеряли стабильность. Они мерцали и таяли, как призраки на рассвете. Это был наш шанс.
— Бежим! — крикнул я. — К вездеходам!
Мы бросились из буровой. Елена и я. Мы бежали по ледяным, вибрирующим коридорам станции, перепрыгивая через растущие кристаллы чёрного льда. Станция разваливалась на части. С потолка падали куски обшивки. Мы неслись к гаражу, где стояли два гусеничных вездехода «Харьковчанка». Романов снял с них двигатели, но я знал, что в одном из них, в аварийном, всегда стоял резервный. Это была наша единственная надежда.
Мы ворвались в ледяной гараж. Один из механиков, который знал устройство машин, бросился к капоту вездехода. Остальные пытались открыть массивные ворота, заклинившие от мороза. Снаружи доносился нарастающий гул. Колыбель приходила в себя.
— Быстрее! — торопил я.
Наконец, со скрежетом ворота поддались. И в тот же момент двигатель вездехода с кашлем ожил.
— Готово! — крикнул механик. — Все внутрь!
Мы запрыгнули в машину. Я сел за рычаги управления. В прошлой экспедиции меня научили водить эту махину. Я включил передачу. Вездеход дёрнулся и медленно пополз из гаража наружу, в слепящую белизну полярного дня.
Мы вырвались. Мы ехали, не разбирая дороги, прочь от станции. Я вёл машину на пределе, петляя между гигантскими ледяными торосами. В зеркале заднего вида я видел, как станция «Восток» погружается в хаос. Из скважины бил уже не столб, а гейзер чёрного льда и тумана. Вся территория вокруг покрывалась этой тёмной кристаллической коростой.
Мы уезжали от эпицентра кошмара, но я знал, что кошмар не остался позади.
Мы ехали несколько часов, пока не кончилось топливо в основном баке. Я переключился на резервный. Мы должны были оторваться как можно дальше. Ночью мы не останавливались. Я вёл машину, пока глаза не начали слипаться. Потом меня сменил механик. Мы ехали на юг, в сторону станции «Мирный», до которой было больше тысячи километров. Шансов добраться почти не было, но мы должны были пытаться.
На вторую ночь нашего бегства это случилось. Мы остановились, чтобы двигатель немного остыл. Стояла абсолютная тишина полярной ночи, нарушаемая только тиканьем остывающего металла. И тут бортовая рация, обесточенная и выключенная, зашипела и включилась сама по себе. Из динамика ударил знакомый низкочастотный гул. А потом сквозь него мы услышали голоса. Это был хор.
Голос Кузнецова, голос Зайцева, голос Романова, голоса нацистов. Все они звали нас.
— Артём, вернись! — шептал голос профессора Воронцова. — Мы ждём тебя. Здесь нет холода.
— Елена, дочка! — плакал женский голос. — Мне так одиноко!
Колыбель нашла нас. Она не была привязана к станции — она была везде. Её песня транслировалась через саму ткань пространства.
Механик, сидевший рядом со мной, закричал и закрыл уши руками. Другой начал биться головой о приборную панель. Елена достала из аптечки шприц и вколола им обоим мощную дозу успокоительного. Они обмякли и затихли.
— Что нам делать? — спросила она. Её голос дрожал, но в глазах была решимость.
— Ехать, — ответил я. — Просто ехать, пока мы можем.
Мы снова тронулись. Рация не умолкала. Адский хор стал саундтреком нашего бегства. Мы забили уши ветошью, но это не помогало. Голоса звучали не снаружи — они звучали внутри.
Мы ехали ещё три дня. У нас закончилась еда. Мы пили талый снег. Один из механиков умер во сне. Он просто не проснулся. На его лице застыла блаженная улыбка. Он ушёл к ним. Второй сошёл с ума. Он разбил иллюминатор и попытался выйти на ходу. Нам с Еленой еле удалось его связать.
На седьмой день, когда в резервном баке оставалось топливо на пару часов, мы увидели на горизонте точку. Она росла. Это был самолёт — американский «Геркулес» с лыжным шасси. Он шёл на посадку прямо перед нами. Нас нашли.
Я остановил вездеход. Мы с Еленой вышли наружу. Оставшийся в живых механик, увидев людей, начал смеяться и плакать одновременно. Из самолёта вышли люди в американских полярных костюмах. Они бежали к нам. Я был спасён. Я выжил.
Но когда один из спасателей подбежал ко мне и снял очки, чтобы посмотреть мне в глаза, я увидел в них не сочувствие. Я увидел в них тот же холодный блеск, что был в глазах Романова. И я понял, что это не спасатели. Это были те, кто пришёл зачищать следы.
Я посмотрел на Елену. Она тоже всё поняла. Мы не сбежали из ловушки. Мы просто перешли из одной её части в другую, более просторную, но не менее смертельную. И кошмар не закончился. Он только начинался.
Нас приняли на борт «Геркулеса». Люди, встретившие нас, были немногословны. Они представились членами Международной научной группы, работающей по программе обмена. Сказали, что получили сигнал бедствия с нашей станции и прилетели на помощь. Это была наглая ложь. Сигнала не было. Романов разбил рацию. Они знали, что мы будем здесь. Они ждали нас.
На борту самолёта нас с Еленой разделили. Меня поместили в небольшой отсек, где уже сидел человек в штатском. Он говорил по-русски с лёгким акцентом. Он не представился. Он просто начал задавать вопросы.
Мой допрос продолжался весь полёт до американской станции Мак-Мёрдо. Это был не допрос, а скорее беседа. Он не угрожал, не давил. Он просто слушал. Я рассказал ему всё — про гул, про голоса, про дневник нацистов, про чёрный лёд, про аватаров, про Романова и его приказ. Я выложил всё, потому что терять мне было уже нечего.
Он слушал внимательно, иногда делая пометки в блокноте. Когда я закончил, он некоторое время молчал, глядя на меня изучающим взглядом.
— Мы знаем о Колыбели, — сказал он наконец. — Мы называем её иначе. «The Whisperer in the Ice» — шепчущий во льду. Наши приборы зафиксировали изменения в её песне несколько месяцев назад. Сигнал стал агрессивнее. Мы поняли, что ваша экспедиция её потревожила. Мы не знали, выживет ли кто-то. Вы — первый за тридцать лет, кому это удалось.
Он рассказал, что американцы обнаружили аномалию ещё в конце пятидесятых. Они тоже пытались её изучать, но после потери первой экспедиции, которая просто сошла с ума, все работы были свёрнуты, а район объявлен закрытой зоной. Они поняли, что Колыбель нельзя изучать. С ней можно только не взаимодействовать.
— А что теперь будет со мной, с Еленой? — спросил я.
— Вы слишком много знаете, мистер Волков, — ответил он. — Вас официально не существует. Ваша экспедиция погибла. Вы — призраки.
Нас не убили. Это было бы слишком просто. Нас просто стерли. Елену, как мне потом удалось узнать, поместили в закрытый санаторий где-то в Швейцарии под чужим именем. Её профессиональные знания в области медицины и психологии были слишком ценны. Её изучали, пытаясь понять механизм воздействия Колыбели на человеческий мозг. Что с ней стало потом, я не знаю.
Меня ждала другая судьба. Мне создали новую личность, новые документы — геофизик, переживший амнезию после несчастного случая в Арктике. Меня поселили в маленьком городке на севере Канады и обеспечили всем необходимым. Единственным условием было полное молчание.
Я прожил так почти пятьдесят лет. Я пытался забыть. Но как можно забыть песню, которая звучит у тебя в голове? Гул никуда не делся. Он стал тише, но он всегда со мной. Иногда по ночам я слышу голоса — голоса Зайцева, Романова, Елены. Они не зовут, не угрожают. Они просто есть. Эхо, застрявшее в моём сознании. Я знаю, что часть Колыбели навсегда осталась со мной. Я её передатчик, её маяк в этом мире.
Официально проект «Колыбель» закрыт. Станция «Восток» после нашего несчастного случая была законсервирована на несколько лет, а потом там начала работать новая команда, которая никогда не бурила глубже трёх тысяч метров. Озеро Восток, которого мы так и не достигли, было вскрыто только в 2012 году. Что они там нашли, широкой публике не сообщили. Но я знаю, что это не конец.
Несколько лет назад я начал искать в Интернете. Я просматривал научные статьи, закрытые форумы геофизиков, сейсмические данные. И я нашёл то, чего боялся. Похожие акустические аномалии — слабые, но отчётливые — начали фиксировать и в других местах: в Гренландии, под двухкилометровой толщей льда; в Сибири, в районе озера Байкал, на максимальных глубинах; и даже на дне Марианской впадины.
Она не одна. Таких Колыбелей на планете несколько. Это какая-то древняя спящая сеть. И, похоже, что наша неуклюжая попытка разбудить одну из них вызвала цепную реакцию. Они начинают просыпаться.
Я пишу это не для того, чтобы меня нашли или поверили мне. Я слишком стар, и моя жизнь почти закончена. Я пишу это как предупреждение. Человечество в своей гордыне считает себя венцом творения. Мы лезем в космос, расщепляем атом, но мы ничего не знаем о том, что спит у нас под ногами. Мы живём на тонкой скорлупке, под которой дремлет океан древнего, непостижимого разума. И мы его тревожим. Рано или поздно он проснётся окончательно. И тогда человечеству не поможет ни Бог, ни атомная бомба.