Светлана Петровна в свои сорок семь считала себя женщиной разумной и упрямой: если уж решила, то доведёт до конца.
И именно поэтому, когда она встала на весы после майских праздников и увидела цифру, от которой в голове громко щёлкнуло, Светлана Петровна решила: «Хватит. Будем худеть».
Не «я буду худеть».
А «мы будем худеть». Потому что в доме худеть одной было обидно. А ещё потому что Виктор, её муж, в последние годы как-то незаметно обзавёлся животом, который жил своей жизнью и первым появлялся в прихожей.
Виктору было пятьдесят. Он работал мастером на заводе, любил чай с вареньем, рыбалку, сериалы по вечерам и выражение «ну, живём же». Он был уверен, что мужчина должен быть солидным.
Светлану Петровну это слово «солидным» почему-то бесило.
— Витя, — сказала она в тот вечер, поставив перед ним тарелку гречки и куриную грудку. — Это наш новый ужин.
— А где котлета? — спросил Виктор, оглядывая стол, будто котлета могла спрятаться за солонкой.
— Котлета ушла в прошлое, — сообщила Светлана Петровна. — Вместе с майонезом. Мы теперь люди сознательные.
Виктор помолчал. Потом аккуратно ткнул вилкой в гречку.
— Это наказание? — спросил он с уважением.
— Это забота, — строго сказала Светлана Петровна. — Ты не видишь себя со стороны. У тебя… ну, округлость.
— У меня не округлость, — возразил Виктор. — У меня запас на зиму.
— Зима у нас круглый год? — прищурилась Светлана Петровна.
Виктор понял, что шутить надо осторожно.
План у Светланы Петровны был продуманный. Утром — овсянка. Днём — суп «как положено», но без зажарки. Вечером — что-нибудь лёгкое и полезное. И обязательно — шаги. «Десять тысяч шагов» она произносила как заклинание.
Виктор поначалу не спорил. Он вообще был человек мирный: если жена что-то затеяла — проще переждать бурю, чем спорить.
— Хочешь — худей, — сказал он. — Я не против. Только ты меня не мучай, Свет.
Светлана Петровна восприняла это как согласие.
На второй день она убрала из кухни хлеб.
— Хлеб вредный. Это пустые калории.
— Свет, — осторожно спросил Виктор, — а что не пустые?
— Капуста!
Виктор посмотрел на капусту в салатнике. Потом на жену.
— Я в детстве кролика держал, — задумчиво сказал он. — Он бы тобой гордился.
Светлана Петровна сделала вид, что не услышала.
На третий день Виктор начал «слегка саботировать». Это началось невинно.
Светлана Петровна положила ему на работу контейнер с куриной грудкой и огурцами.
— Всё, как тебе надо, — сказала она, завязывая пакет. — Ешь и вспоминай, что я тебя люблю.
Виктор кивнул и ушёл.
А вечером пришёл домой удивительно довольный.
— Как обед? — спросила Светлана Петровна.
— Замечательный, — сказал Виктор. — Прямо как в санатории.
Светлана Петровна насторожилась.
— В каком санатории?
— В том, где по вечерам дают пирожки, — невозмутимо ответил Виктор.
— Какие пирожки?!
Виктор вздохнул.
— Свет… Ну я же не мог отказать. Там бабушка из бухгалтерии принесла. Она так смотрела… как будто я лично ей пенсию отменил.
Светлана Петровна нахмурилась, но промолчала. Она ещё верила, что это единичный случай.
Через два дня она обнаружила в мусорном ведре тонкую бумажку с жирным пятном. На ней красовалась надпись: «Чебурек. С мясом».
— Виктор, — позвала она из кухни, — объясни мне вот это.
Виктор вошёл, увидел бумажку, оживился.
— А-а-а, это… Свет, это не моё.
— А чьё?
— Это… — Виктор задумался. — Это, наверное, от прошлой жизни. В мусор попало случайно. Ты же сама говорила: надо избавляться от лишнего.
Светлана Петровна прищурилась.
— Виктор, ты сейчас серьёзно?
— Света, — сказал он с достоинством, — я мужчина честный. Я тебе клянусь: чебурек мог быть, но он был маленький.
Светлана Петровна хотела возмутиться, но вдруг представила, как её Виктор стоит у ларька и торгуется с чебуреком про размер. И чуть не рассмеялась. Но удержалась, потому что «дело серьёзное».
Через неделю у Виктора началась тоска.
Он не ругался, не спорил, просто стал ходить по квартире как человек, который пережил личную трагедию.
— Что с тобой? — спросила Светлана Петровна вечером.
— Ничего, — вздохнул Виктор. — Просто жизнь стала… бесхлебной.
Светлана Петровна взяла себя в руки.
— Витя, это всё ради здоровья. У тебя давление. У тебя одышка. Ты сам говорил, что на второй этаж подниматься тяжело.
— Я не говорил, что тяжело, — возразил Виктор. — Я говорил, что это философский подъём. На каждом пролёте человек думает о вечном.
Светлана Петровна не купилась.
Чтобы не сорваться на кричалки, она решила действовать хитрее. Купила в магазине «правильные» хлебцы, творог «нулевой жирности», курицу без кожи и йогурт, который на вкус был как обида.
— Вот, — сказала она, расставляя пакеты. — Теперь всё будет вкусно.
Виктор понюхал йогурт, словно пытался определить, не подозрительный ли он.
— Свет, а можно вопрос? — спросил он. — Это ты меня худеешь или мстишь?
— Я тебя люблю, — сказала Светлана Петровна. — И я хочу, чтобы ты был со мной долго.
Виктор вздохнул так тяжело, будто любовь — вещь хорошая, но с побочным эффектом.
И всё бы ничего, но у Виктора появился новый ритуал.
Он стал вставать ночью.
Светлана Петровна сначала думала, что он просто пить ходит. Потом заметила: он встаёт осторожно, как кот. И не включает свет в спальне.
А однажды она проснулась от странного чувства: будто на кухне кто-то тихо шуршит.
Светлана Петровна лежала, слушала. Шуршание повторилось. Потом — еле слышный стук, как если бы кто-то искал сковородку, но боялся выдать себя.
Светлана Петровна встала.
Тихо. В тапочках. Как разведчица. И пошла на кухню.
Дверь была прикрыта. Из-за неё тянуло запахом… не творога.
Запах был плотный, тёплый и преступный.
Сало.
Светлана Петровна толкнула дверь.
И застыла.
На кухне стоял Виктор в семейных трусах и майке. На плите шкворчала сковородка. На ней лежала картошка — крупными ломтями, золотистая, жирная, такая, что у любого человека сработал бы древний инстинкт: «Ешь сейчас, завтра будет поздно».
Рядом на доске — нарезанное сало. Солёное, с прожилками. Как из детства, когда бабушка доставала из газеты «вот, поешь, внучек».
Виктор держал в руке деревянную лопатку и мешал картошку с таким вдохновением, будто работал не на заводе, а в ресторане.
Увидев Светлану Петровну, он замер.
— Свет… — сказал он тихо.
Светлана Петровна тоже молчала. Она смотрела на него и на сковородку. И чувствовала, как внутри борются два человека: строгая женщина с весами и нормальная жена, которую этот запах доводит до счастливого голода.
— Виктор, — произнесла она наконец. — Ты… ты что делаешь?
Виктор кашлянул.
— Я… выполняю ночной обход. Проверяю безопасность.
— Безопасность? — переспросила Светлана Петровна.
— Конечно, — оживился Виктор. — Я же мужчина. Я должен убедиться, что холодильник… ну, что он не пустой. А то вдруг голодные времена.
Светлана Петровна сложила руки на груди.
— И для безопасности ты жаришь картошку с салом.
— Свет, — сказал Виктор с достоинством, — картошка — это стратегический продукт. Её в войну спасала. И в девяностые. И вообще, наш народ на картошке стоял.
— На картошке стоял, — согласилась Светлана Петровна. — А ты сейчас на сковородке стоишь, как вор.
Виктор вздохнул, опустил лопатку и неожиданно сказал честно:
— Свет, я не вор. Я просто… я хочу жить. Я не могу больше эти хлебцы. Они как пенопласт. Я когда их ем, мне кажется, что я жуём упаковку от счастья.
Светлана Петровна хотела возмутиться, но Виктор смотрел так жалко и одновременно так смешно, что она не выдержала.
Она хмыкнула. Потом ещё раз.
А потом рассмеялась.
— Господи, Витя, — сказала она, вытирая глаза. — Ты взрослый человек. Ты мог мне просто сказать.
— Я говорил, — обиженно ответил Виктор. — Я говорил: «мне бесхлебно». Ты не услышала.
— Потому что я… — начала Светлана Петровна и осеклась.
Потому что правда была простая: она не его худела. Она свою тревогу худела. Свой страх постареть, расползтись, потерять себя. И почему-то решила, что лучший способ — загнать в рамки мужа.
Она посмотрела на сковородку.
Картошка шкворчала и не знала, что её обсуждают.
— Ладно, — сказала Светлана Петровна. — Давай так. Ты сейчас выключаешь плиту.
Виктор послушно потянулся к ручке, как школьник к дневнику.
— И мы… — Светлана Петровна сделала паузу, — мы едим.
Виктор поднял голову.
— Свет, ты уверена?
— Уверена, — сказала она. — Я тоже человек. И я тоже хочу жить.
Виктор улыбнулся так, будто ему дали медаль за выживание.
Они сели за стол. Светлана Петровна достала солёные огурцы из банки, той самой, которая «на всякий случай». Виктор нашёл в хлебнице последние два кусочка хлеба и осторожно положил на тарелку, как драгоценность.
— Я их не выкидывал, — признался он. — Я их охранял.
— Молодец, — сказала Светлана Петровна. — Стратег.
Они ели молча первые две минуты. Потому что картошка с салом не любит разговоров. Она требует уважения.
Потом Виктор вздохнул и сказал, глядя в тарелку:
— Свет, ты на меня не злись. Я же не против здоровья. Я просто не хочу, чтобы у нас дома было, как в больнице.
Светлана Петровна кивнула.
— Я понимаю, — сказала она. — Я… просто испугалась. Увидела на весах цифры — и понеслось. Сразу в голову полезло: «стареем», «распускаемся», «потом будет поздно». И я решила, что если тебя подтяну, то и мне легче станет.
— А я тут при чём? — удивился Виктор.
— При том, что ты рядом, — честно сказала она. — И мне хочется, чтобы мы были… ну, красивые. Как в этих картинках, где люди в пятьдесят выглядят как в тридцать.
Виктор фыркнул и откинулся на спинку стула.
— Свет, ну ты сама подумай. Эти картинки — они же не про жизнь. Они про витрину. А мы с тобой не витрина. Мы — кухня. Мы — наш дом. Мы — огурцы в банке и чайник, который свистит. Мы — любим друг друга, а не демонстрируем.
Светлана Петровна улыбнулась.
— Ты сейчас так говоришь, будто философ.
— Я просто сытый стал, — признался Виктор. — Сытый человек всегда философ.
Светлана Петровна рассмеялась.
— Витя, — сказала она, — а сколько раз ты ночью выходил на кухню?
Виктор посмотрел в потолок, прикидывая.
— Свет, давай так: я готов признать, что были ночные переговоры с холодильником. Но я же не каждый день.
— А чебурек?
Виктор развёл руками.
— Чебурек — это была спецоперация. Экстренная помощь организму.
Светлана Петровна качала головой и смеялась, а внутри у неё вдруг стало легко.
Не от картошки. От того, что жизнь снова стала живой, а не «правильной».
— Значит, — сказала она, — договоримся так. Я не буду тебя мучить. Но и ты не будешь устраивать подпольные жарки.
Виктор поднял руку.
— Торжественно обещаю. Если захочу картошки — буду жарить честно. При свидетелях.
— При свидетелях, — подтвердила Светлана Петровна.
— И ещё, — Виктор стал серьёзнее. — Свет, ты мне нравишься любая. И когда ты строгая, и когда ты смеёшься, и когда у тебя эти твои «надо». Но мне не нравится, когда ты себя грызёшь. Из-за цифр. Из-за того, кто как выглядит. У нас с тобой жизнь не ради того, чтобы соответствовать.
Светлана Петровна молчала, ковыряя вилкой картошку.
Потом сказала тихо:
— Спасибо.
И добавила, уже обычным голосом:
— Но гулять всё равно будем.
Виктор вздохнул, как человек, который понимает: жизнь — компромисс.
— Будем, — согласился он. — Только не десять тысяч. Давай просто… до магазина и обратно. И по дороге можно будет купить… ну, например… рыбу.
— Рыбу можно, — серьёзно сказала Светлана Петровна. — Но не копченую.
Виктор посмотрел на неё с видом человека, который ведёт переговоры на международном уровне.
— Свет, а копчёная — это ведь тоже рыба.
— Виктор!
— Ладно-ладно, — поднял руки Виктор. — Я понял. Мы теперь люди сознательные. Но с картошкой.
Светлана Петровна засмеялась и вдруг поняла: вот это и есть их счастье. Не идеальное, не фотографическое, а настоящее — со смешными саботажами, ночными запахами и тем, что рядом человек, который умеет сказать простое: «Какая разница, кто сколько весит, если мы любим».
Кухня пахла салом.
И пахла домом.
Автор: Анастасия С.
---
Однолюб
Леха Бубликов был талантливым, многосторонне развитым человеком. Женщины выстраивались к нему в очередь, под запись. Мужики – тоже не отставали. Между сторонами то и дело вспыхивали конфликты: ни те, ни другие не желали уступать свое законное место.
- Я первая! – возмущалась какая-нибудь дамочка.
И перед кем выкаблучивалась? Перед собственным мужем!
- Мне Леха еще в прошлом месяце обещал! Мне нужнее! А ты переждешь!
- Да с какого перепугу? Ты ничего не попутала, дорогуша? Я с ним договаривался еще полгода назад!
- Сам дурак!
- И че? Я-то его в гараже всяко быстрее выловлю!
И так всегда.
Дело в том, что Леха был уникальным, удивительным мастером причесок. Не парикмахером, ни стригалем, а именно Мастером. Заходит к нему девушка с тремя волосинами на голове, а выходит королева! И цвет, и укладка, и фасон такие, что – ах! И все это – за смешные деньги. Я бы сказала – на голом энтузиазме!
А еще Леха был умопомрачительным тату-мастером. И опять, Мастером! Уж каких только кривуляк не накалывали мужчины себе по глупости в армейскую или студенческую бытность: русалки на крестах, орлы, «За ВДВ» - посмотришь, прослезишься. А Леха глянет без улыбки, прикинет, и такой шедевр на мужеском теле соорудит, закачаешься!
Раз пришел к нему Игорек, застенчивый такой мужичок. У Лехи дома гости. Игорек мялся, мялся, хотел уйти. Но ребята уговорили его:
- Игорь, хорош дурью маяться. Все свои!
Расстегнул Игорь рубашку, и все заржали как кони. На волосатой груди было наколото: «Никто кроме нас!». Но кольщик маленько не рассчитал размеры и объемы. Поэтому слово «нас» пришлось рисовать под мышкой. Да, и восклицательный знак перепутали с вопросительным. И со стилем вышло... не очень. «Никто кроме нас?» - как титры в «Ну погоди», такими же пухлыми, задорными буковками.
- Леха, выручай. Брательник по-пьянке отличился. Я теперь... это... В общем, жена со смеху помирает каждый раз.
Мастер даже не улыбнулся. А Игорек теперь хвастается сложносочиненным, свирепым драконом, опоясывающим его торс. Знай наших!
Помимо умелых рук и развитого чувства красоты у Лехи было немало и других достоинств. Сам хорош собой. Не смазливенький дэнди, а вполне себе брутальный человек: здоровый, квадратный, спокойный как удав. Выпить любил, но исключительно под горячую закуску, расположенную на чистой скатерти. В чистой комнате! В квартире с ремонтом! Никаких бычков в пепельнице и ряда бутылок под батареей. Отец замечательный. Дочка – умница, замужем, внучка есть. А ведь холостяк! Правда, был женат, но все равно – холостяк.
Как так вышло? Да очень просто и буднично. В свое время Лешка женился, как все нормальные люди, по большой любви. Он свою Люду годами пас, со школы еще. Бывает так: втюришься в девчонку с соседней парты – и все, белый свет не мил. Годы идут. Встречаются девушки краше и умнее, а из головы та, первая никак не выходит.
Людка на Лешу никакого внимания не обращала. Она с детства была персоной избалованной. Мама с папой ей все уши прожужжали:
- Ты у нас – первая красавица в городе! Артисткой станешь. Со всей страны кавалеры понаедут!