В 1974 году советская антарктическая станция «Восток» перестала выходить на связь. Официальная версия — несчастный случай из-за поломки оборудования и угарного газа. Но правда гораздо мрачнее. Единственный выживший, инженер Артём Сергеевич Волков, рассказал, как экспедиция разбудила нечто древнее льда — сущность, что поёт во тьме, поглощает разумы и хранит голоса погибших в вечном эхе. Это не просто признание. Это предупреждение человечеству.
Официальный отчёт КГБ гласит, что в феврале 1974 года советская антарктическая станция «Восток» перестала выходить на связь из-за отказа оборудования в условиях экстремальных температур. Спасательная экспедиция, прибывшая спустя месяц, обнаружила тела девяти полярников, погибших от переохлаждения и отравления угарным газом. Это ложь.
Мы не погибли от холода, и то, что мы разбудили под четырёхкилометровой толщей льда, было гораздо, гораздо древнее самого льда. Меня зовут Артём Сергеевич Волков, и я единственный, кто вернулся оттуда не только живым, но и в своём уме. И вот уже пятьдесят лет я каждую ночь слышу этот гул и боюсь, что однажды он позовёт меня по имени.
В 1974 году мне было тридцать два года. Я был ведущим инженером в Ленинградском НИИ Арктики и Антарктики, специалистом по криоакустике и гляциологии. Проще говоря, я слушал лёд. Изучал его структуру, напряжение, движение по тем звукам, которые он издаёт. Это была моя страсть, моя наука.
Я верил, что у всего во Вселенной есть свой голос. Нужно лишь правильно настроить приборы, чтобы его услышать. И я жестоко ошибался. Некоторые голоса лучше не слышать никогда.
Наша экспедиция на станцию «Восток» считалась прорывной. Официальная цель — бурение самой глубокой в мире скважины во льду для получения палеоклиматических данных и, что было главной задачей, достижение подледного озера, чьё существование было теоретически предсказано, но не доказано. Это была гонка, негласное соревнование с американцами на станции Бэрд. Мы должны были быть первыми.
Команда подобралась соответствующая. Начальником станции был Геннадий Петрович Романов — мужчина лет сорока пяти с жёстким непроницаемым лицом и глазами цвета замутнённого льда. Он был не учёным, а кадровым администратором из системы Госкомгидромета, но держался так, будто мы все находились у него в подчинении по воинскому уставу.
Главным буровиком и геологом был Игорь Львович Зайцев — пожилой седовласый мужчина, съевший на полярных экспедициях не одну собаку. Он был из тех старых специалистов, кто больше доверял своей интуиции и скрипу лебёдки, чем показаниям новомодных приборов. С ним постоянно возникали споры.
Врачом была Елена Владимировна Соколова — молодая женщина, почти девчонка, попавшая в Антарктиду скорее из романтических соображений, но с отличной хирургической подготовкой. И ещё пятеро человек — механики и техники, среди которых был Виктор Кузнецов, совсем зелёный парень, для которого это была первая зимовка.
Я же отвечал за самое современное оборудование — комплекс высокочувствительных акустических датчиков, которые мы должны были опустить в скважину для изучения структуры льда на глубине.
Мы прибыли на «Восток» в конце полярного дня. Станция — это несколько домиков-бочек, соединённых крытыми переходами и занесённых снегом по самую крышу. Вокруг, до самого горизонта, простиралась абсолютно ровная белая пустыня. Температура уже тогда была под минус шестьдесят. Мир за пределами станции казался не просто необитаемым, а антижизненным. Само понятие жизни здесь было неуместно.
Первые месяцы прошли в рутинной работе. Буровая установка днём и ночью вгрызалась в ледяной панцирь. Каждый метр давался со сбоями. Буры ломались, лебёдки выли от напряжения. Мы жили в замкнутом мире, где единственными событиями были сводки о пройденной глубине и редкие сеансы связи с Большой Землёй.
Я калибровал свою аппаратуру, проводил тестовые замеры. Лёд молчал. Вернее, он издавал мириады звуков — тихий треск от сжатия, гул от движения ледника. Но это был естественный шум, белый шум планеты.
Всё изменилось двадцать четвёртого октября. Мы прошли отметку в три тысячи шестьсот метров. Внезапно бур резко ушёл вниз почти на метр и остановился. Датчики на буровой показали потерю сопротивления. Мы провалились в пустоту. Это была не трещина, а нечто более масштабное. Зайцев предположил, что мы наткнулись на огромную скрытую каверну или воздушный карман. Такое бывало.
Но когда мы опустили в скважину видеозонд, мы увидели лишь непроглядную темноту. Стенки скважины обрывались, а дальше была пустота. Романов приказал мне провести акустическое зондирование. Мы опустили в скважину мой главный датчик — сверхчувствительный гидрофон, способный улавливать колебания в инфразвуковом диапазоне.
Я надел наушники, включил аппаратуру и приготовился услышать тишину пустоты. Но тишины не было. Из наушников ударил низкий вибрирующий гул. Он был ровным, монотонным, на грани слышимости, но от него вибрировали кости и неприятно щекотало в солнечном сплетении. Я проверил приборы. Никаких помех. Источник звука был там, внизу, в этой чёрной пустоте, под тремя с половиной километрами льда.
Я вывел сигнал на осциллограф. На экране появилась почти идеальная синусоида. Это не был геологический шум. Шум природы хаотичен, асимметричен. А это? Это было похоже на искусственный сигнал, будто кто-то включил гигантский низкочастотный генератор, спрятанный в сердце Антарктиды.
Зайцев, заглянув мне через плечо, пробормотал:
— Что это за чертовщина?
Я не знал, что ответить. Я посмотрел на Романова. Его лицо было абсолютно спокойным, но в глазах я заметил странный блеск. Он не был удивлён. Он, как будто, ожидал этого.
И в тот момент я впервые почувствовал, что наша научная экспедиция — это лишь прикрытие для чего-то совсем другого, и что настоящий ужас ждёт нас не на поверхности, в ледяном аду полярной ночи, а там, внизу, в темноте, откуда доносился этот невозможный, нечеловеческий гул.
Станция «Восток» — это не просто научный пост, это испытание на прочность. Представьте себе несколько металлических цилиндров, погребённых под снегом на высоте почти трёх с половиной тысяч метров над уровнем моря. Воздух здесь настолько разреженный и сухой, что каждый вдох обжигает лёгкие. Зимой, во время полярной ночи, температура опускается до минус восьмидесяти градусов, и единственное, что отделяет тебя от мгновенной смерти, — это тонкая стенка домика и надёжность дизель-генератора, чей монотонный рокот становится саундтреком твоей жизни.
Вокруг — купол «Восток», самая высокая точка ледяного щита Антарктиды. Бесконечное белое ничто. Здесь нет ни запахов, ни звуков, кроме воя ветра. Даже собственное сердцебиение в моменты затишья кажется оглушительным. В таких условиях психика человека начинает работать иначе. Изоляция, сенсорная депривация, постоянное давление — всё это превращает станцию в подводную лодку, застрявшую на дне ледяного океана.
И вот в этот и без того напряжённый мир ворвался новый звук — гул из-подо льда. Он не прекращался. Днём и ночью он был с нами — слабый, но всепроникающий. Он шёл не из наушников, подключённых к датчику. Казалось, он вибрировал в самом корпусе станции, в койках, на которых мы спали, в кружках с чаем. Большинство списало это на работу буровой установки или генераторов. Но я-то знал правду. Я видел его на своих приборах — чистый, стабильный сигнал на частоте около двадцати герц. Инфразвук.
Известно, что инфразвук такой частоты может вызывать у человека чувство тревоги, паники, ощущение чужого присутствия. И эти симптомы не заставили себя долго ждать. Люди стали более раздражительными. Начались мелкие ссоры на пустом месте. Сон у всех стал поверхностным, тревожным. Многие жаловались на головные боли и странные сны.
Мне снилось, будто я плыву в тёмной вязкой воде, а вокруг меня медленно вращаются гигантские светящиеся конструкции. Я пытался проанализировать сигнал, найти в нём какую-то закономерность, модуляцию, но он был идеально монотонным. Как будто кто-то там, внизу, просто оставил включённым гигантский камертон.
Романов официально запретил обсуждать «акустическую аномалию», как он её назвал. В своих отчётах на Большую Землю он писал о сложных геологических условиях, фоновых шумах высокой интенсивности. Он врал, и все это понимали. Напряжение между ним и Зайцевым росло с каждым днём.
— Ты не понимаешь, с чем мы имеем дело, Геннадий, — говорил Зайцев Романову на одном из вечерних совещаний. — Я тридцать лет бурю, и я тебе говорю: в земле нет таких звуков. Это не геология. Это что-то другое.
— Твоя задача — бурить, Игорь, а не строить догадки, — холодно отвечал Романов. — У нас есть приказ. Мы должны достичь озера. Любой ценой.
— Какой ценой? — взрывался Зайцев. — Ценой жизни девяти человек? Ты хоть понимаешь, что эта штука может быть нестабильной?
Но Романов был непреклонен. Бурение возобновили. Мы прошли ещё пятьдесят метров вглубь пустоты. Гул не менялся.
Но однажды, когда я сидел на ночном дежурстве у своих приборов, произошло нечто новое. Около трёх часов ночи, в самое глухое время полярной ночи, монотонный гул внезапно прервался. Наступила полная тишина, такая глубокая, что зазвенела в ушах. Я замер, вглядываясь в экраны.
А через несколько секунд тишину нарушил другой звук. Это был одиночный низкий удар, похожий на звук гигантского сердца. *Тудум*. Пауза. *Тудум*. Он был медленным — около тридцати ударов в минуту, но невероятно мощным. Каждый удар отдавался вибрацией по всему полу лаборатории.
Я выскочил в коридор. Из жилых отсеков уже выходили люди. Все это слышали. Мы стояли посреди станции, слушая, как из недр планеты доносится это чудовищное сердцебиение. Оно продолжалось около десяти минут, а потом так же внезапно прекратилось. И снова воцарился ровный монотонный гул.
Утром станцию было не узнать. Никто не шутил. Люди передвигались тихо, говорили шёпотом. Все понимали, что мы разбудили нечто. Нечто огромное и живое.
Зайцев наотрез отказался продолжать бурение. Он сказал, что скорее саботирует установку, чем позволит включить её снова. Романов впервые не стал с ним спорить. Он заперся в своём кабинете радиорубки и несколько часов вёл какие-то зашифрованные переговоры с Москвой.
Когда он вышел, его лицо было похоже на маску. Он собрал всех в кают-компании.
— Получен новый приказ, — сказал он сухо. — Бурение временно прекращается. Основная задача экспедиции меняется. Теперь это комплексное изучение обнаруженного феномена. Мне предписано возглавить исследовательскую группу. Все обязаны беспрекословно выполнять мои распоряжения. Любые попытки саботажа или паникерства будут пресекаться по законам военного времени.
Он говорил как командир боевого подразделения, а не как начальник полярной станции. И в его словах была неприкрытая угроза. Мы поняли, что из учёных превратились в солдат на передовой неизвестной войны. А враг наш был там, внизу — огромный, невидимый, и он уже знал, что мы здесь.
И в тот вечер, когда я снова анализировал записи, я понял, насколько всё было плохо. То сердцебиение не было просто звуком — оно несло в себе информацию. Когда я прогнал запись через спектральный анализатор и сильно замедлил её, я услышал между ударами «что-то ещё». Это был не голос, не слово. Это был сложный, повторяющийся паттерн, похожий на пение — заунывное, многоголосое, построенное на абсолютно чуждых человеческому слуху гармониях. Оно было бесконечно древним и бесконечно чужим. И самое страшное — оно было разумным.
Мы не просто нашли аномалию. Мы установили первый контакт. И, судя по той первобытной тоске, что звучала в этой песне, мы совершили самую страшную ошибку в истории человечества.
После того как Романов объявил о смене приоритетов, станция превратилась в военный лагерь. Он установил жёсткий график дежурств не только на буровой и в радиорубке, но и в жилых модулях. Каждые два часа мы должны были докладывать обстановку, даже если ничего не происходило. Он забрал у Зайцева ключи от склада с оборудованием и ограничил доступ к буровой установке. Любые самостоятельные исследования были запрещены. Я мог работать со своими акустическими данными только под его наблюдением.
Он сидел за моей спиной часами, молча глядя на экраны осциллографов. Его присутствие давило, мешало сосредоточиться. Он не пытался понять суть явления — он искал в нём угрозу. Он был тюремщиком, а мы — заключёнными, запертыми в одной камере с чем-то ужасным.
Гул или, как мы начали называть его про себя, «песня колыбели», продолжал своё воздействие. Психологическая атмосфера на станции накалялась. Люди перестали доверять друг другу. Каждый подозревал соседа в том, что тот слышит больше, чем говорит.
Первые явные признаки психического расстройства проявились у Виктора Кузнецова. Молодой техник, всегда весёлый и общительный, замкнулся в себе. Он перестал есть, почти не спал. Я часто видел его стоящим посреди коридора и пристально смотрящим в пол, будто он прислушивался к чему-то, что слышал только он.
Елена пыталась с ним говорить, предлагала успокоительное, но он отмахивался.
— Они не хотят, чтобы я спал, — однажды прошептал он мне, когда мы столкнулись в переходе. — Они зовут. Говорят, что там, внизу, тепло.
— Кто зовёт, Виктор? — спросил я.
Он посмотрел на меня безумными, расширенными глазами.
— Строители.
Я рассказал об этом Елене. Она была всерьёз обеспокоена. Она пошла к Романову, настаивая на немедленной медицинской эвакуации Кузнецова. Но Романов отказал.
— Никто не покинет станцию до особого распоряжения, — отрезал он. — У парня просто полярная болезнь. Изолируйте его в лазарете, давайте седативное. И ведите подробный журнал наблюдений за его состоянием.
Он относился к Кузнецову не как к больному, а как к подопытному. Его интересовала не причина безумия, а его симптомы. Елена была в ярости, но ничего не могла сделать. Виктора заперли в маленькой комнате лазарета. Мы слышали, как он иногда разговаривал сам с собой — вернее, с кем-то, кого видел только он.
Тем временем аномалии стали проявляться и на физическом уровне. Сначала начали сбоить часы. Все механические хронометры на станции, а у нас их было несколько для точных замеров, начали отставать. Незначительно — на пару секунд в сутки, но все одновременно и на одну и ту же величину. Электронные часы работали нормально, но старая добрая механика давала сбой.
Потом начались проблемы с электричеством. Лампочки начали мигать без видимой причины, хотя генераторы работали стабильно. Иногда в полностью обесточенных помещениях на долю секунды вспыхивал тусклый голубоватый свет, сопровождаемый запахом озона.
Зайцев тайком от Романова провёл замеры магнитного поля вокруг станции. Оно было нестабильным, пульсировало в такт с сердцебиением, которое мы теперь слышали почти каждую ночь.
Но самый тревожный инцидент произошёл со мной. Я сидел в своей лаборатории, прослушивая очередную запись гула. Романова не было — он был занят на буровой. Я решил поэкспериментировать: взял фрагмент той самой песни, которую я выделил из сердцебиения, и проиграл её в обратном направлении.
То, что я услышал, заставило волосы у меня на голове зашевелиться. В искажённом, перевёрнутом звуке я отчётливо расслышал слова. Это была фраза на немецком языке:
— Hilf uns.
Шептал мужской голос: «Помогите нам».
Я прокрутил запись снова и снова. Сомнений не было. Это был человеческий голос, молящий о помощи. Я тут же начал прогонять через фильтры и реверсировать другие записи. И почти в каждой из них, скрытой глубоко в инфразвуковом шуме, я находил фрагменты речи. Голоса были разными — мужские, женские, даже детские. Они говорили на разных языках — немецком, русском, каком-то неизвестном мне скандинавском наречии. Все они повторяли одно и то же: «Помогите, холодно, выпустите».
Это был хор мертвецов, заточённых во льду. Я сидел, оцепенев, слушая эти призрачные голоса. Мой научный, рациональный мир рушился. Я больше не изучал геологический феномен. Я слушал крики душ из преисподней.
В этот момент в лабораторию вошёл Романов. Он увидел выражение моего лица, перевёл взгляд на аппаратуру и всё понял.
— Что ты нашёл? — спросил он тихо, но в его голосе была сталь.
Я не стал отпираться. Я включил ему обработанную запись. Он слушал молча, не меняясь в лице. Когда голос произнёс «*Hilf uns*», он лишь слегка прищурился.
— Записи и все твои расчёты передашь мне, — сказал он, когда запись кончилась. — Эта информация носит гриф особой важности. Ты никому не должен об этом рассказывать. Ни Зайцеву, ни Елене. Никому. Это приказ.
— Но кто это? — спросил я. — Откуда там голоса?
Он посмотрел на меня своими ледяными глазами.
— Твоя задача — не задавать вопросы, Волков. Твоя задача — слушать и записывать.
Он забрал мои кассеты и ушёл. Я остался один в лаборатории. Теперь я знал, что Романов не просто администратор. Он сотрудник спецслужб. И он знал о том, что мы можем найти с самого начала. Наша экспедиция была не научной. Это была операция по проверке. Они знали, что в глубине что-то есть, и послали нас как приманку, как канареек в шахту, чтобы посмотреть, что случится. Но даже они, я был уверен, не ожидали услышать голоса.
И я понял, что Виктор Кузнецов не сошёл с ума. Он не галлюцинировал. Он просто был более чувствителен, чем мы. Он слышал эти голоса без всяких приборов. И они не просто звали. Они звали его к себе. И, судя по всему, рано или поздно они придут за всеми нами.
Приказ Романова молчать был равносилен смертному приговору. Он отрезал меня от единственных людей, которым я мог доверять — от Зайцева и Елены. Я продолжал работать, но теперь моя работа превратилась в пытку. Каждый день я извлекал из ледяной бездны всё новые и новые голоса, каталогизировал их, пытался понять их природу. И всё это — под пристальным взглядом Романова. Он забирал все материалы, не давая мне делать копии. Я стал его личным лаборантом, обрабатывающим самую страшную информацию на Земле.
Но я не мог просто так сдаться. Я начал делать записи тайно — на клочках бумаги, пряча их в подкладке своего спального мешка. Я зарисовывал спектрограммы, записывал ключевые фразы, время их появления. Я должен был сохранить хоть какие-то доказательства.
Мои отношения с Зайцевым обострились. Он видел, что я что-то скрываю, что я провожу всё время с Романовым. Он думал, что я перешёл на его сторону.
— Продался вертухаю, Артём, — однажды сказал он мне, когда мы столкнулись в коридоре. — Думаешь, он тебя отсюда вытащит? Он нас всех здесь похоронит и отчитается, что миссия выполнена.
Я ничего не ответил, только покачал головой. Я не мог ему ничего рассказать. Романов следил за каждым нашим шагом.
Но однажды ночью Зайцев сам пришёл ко мне. Он был взволнован.
— Пойдём со мной, — прошептал он. — Есть кое-что, что ты должен увидеть. Романов на дежурстве на буровой до утра. У нас есть пара часов.
Он повёл меня в старый складской модуль — самый дальний и холодный отсек станции, который почти не использовался. Там хранилось списанное оборудование предыдущих экспедиций. В дальнем углу, за стеллажами с проржавевшими инструментами, он отодвинул металлическую панель в стене. За ней была небольшая ниша, забитая смёрзшейся ветошью. Зайцев выгреб тряпьё и извлёк на свет плоский металлический ящик, покрытый инеем.
— Я нашёл его ещё в прошлом году, во время ревизии, — сказал Игорь Львович, отколупывая лёд с замка. — Не стал никому докладывать. Чувствовал, что вещь непростая.
Он вскрыл замок. Внутри, на подкладке из пожелтевшего бархата, лежал толстый дневник в кожаном переплёте. Кожа потрескалась от времени и мороза. На обложке был вытеснен готический орёл со свастикой, а под ним — руны и надпись: «Аненербе. Экспедиция Нойшвабенланд. 1939 год».
«Аненербе» — секретная организация СС, занимавшаяся оккультными и псевдонаучными исследованиями. Я знал о ней из книг, но что их дневник делал здесь, на советской станции «Восток»?
Мы зажгли фонарь и, дрожа от холода и волнения, начали читать. Дневник был написан на немецком, убористым готическим шрифтом. К счастью, я неплохо знал язык. Это были записи руководителя экспедиции, штандартенфюрера СС по имени Дитер Херманн.
Первые страницы описывали их миссию. В 1939 году, за несколько месяцев до начала Второй мировой, они прибыли сюда на подводной лодке. Их задачей был поиск полости в центре континента — входа в другой мир, о котором говорилось в древних тибетских манускриптах. Они верили, что Антарктида — это вершина древнего континента Туле, прародины арийской расы. Они привезли с собой самое современное оборудование того времени — мощную радиостанцию и нечто, что Херман называл резонансным детектором.
Они разбили лагерь примерно в том же месте, где сейчас стояла наша станция. И они тоже начали бурить лёд. И они тоже, пройдя три с половиной километра, наткнулись на пустоту. И они тоже услышали гул.
Херман описывал его почти теми же словами, что и я — низкий, вибрирующий, неземной. Но нацисты, в отличие от нас, не испугались. Они были в восторге. Они решили, что нашли то, что искали — голос Вриль, энергию, которая, по их верованиям, лежала в основе мироздания. Они назвали источник гула «Дивиге» — «Колыбель». Они считали Колыбель разумным божественным существом, спящим подо льдом. И они решили его разбудить.
Они начали транслировать в скважину различные звуковые сигналы, пытаясь вступить в контакт. Сначала Колыбель не реагировала. Но потом, когда они послали вниз запись хора мальчиков, поющих древний арийский гимн, гул изменился. Он стал сложнее, в нём появились гармоники. Он начал отвечать.
Херман с восторгом описывал, как они беседовали с божеством, как оно посылало им в ответ чистые математические последовательности и геометрические образы, которые они видели на своих приборах. Они были уверены, что стоят на пороге величайшего открытия в истории.
Но потом тон записей начал меняться. Радость сменилась тревогой. Колыбель начала влиять на них. У членов экспедиции начались галлюцинации. Они видели светящихся существ в ледяных туннелях, слышали голоса своих родных, оставшихся в Германии. Херман писал, что Колыбель «читает их мысли, их воспоминания и использует их против них».
Он пришёл к выводу, что это не божество, а хищник — хищник, который питается не плотью, а сознанием. Он заманивает разумные существа своей песней, а затем поглощает их, добавляя их голоса и воспоминания в свой бесконечный хор.
Последние страницы дневника были написаны дрожащей рукой. Почерк срывался, буквы плясали.
Херман описывал, как его люди сходят с ума один за другим. Один из радистов вышел в буран, утверждая, что идёт на встречу с валькириями. Другой разбил себе голову о замерзший двигатель вездехода. Они пытались бежать, но подводная лодка должна была вернуться за ними только через полгода. Они были в ловушке.
Мы дошли до последней записи. Она была датирована 7 января 1940 года.
«Она поёт песню распада, — писал Херман. — Она обещает вечную жизнь в своём холодном сердце. Но это ложь. Там только пустота и эхо чужих смертей. Я заперся в радиорубке. Остальные мертвы или ушли к ней? Она научилась имитировать их голоса. Она зовёт меня голосом моей дочери. Клянусь, я слышу, как маленькая Грета просит меня открыть дверь. Но я не открою. Я уничтожу оборудование и этот дневник. Если кто-то найдёт это место — бегите. Не слушайте её песню, не отвечайте. И ради всего святого — не будите её. Оно не спит. Оно ждёт».
Запись обрывалась.
Мы с Зайцевым сидели в ледяном складе, и мороз, казалось, пробрался в самые души. Всё встало на свои места. Голоса, которые я слышал, принадлежали не только этим нацистам, но и, возможно, другим, кто был здесь до них. Это место было ловушкой, которая работала тысячи, а может, миллионы лет. И мы, советская экспедиция, пришли сюда не первыми. Мы просто повторили ошибку.
Но была одна ужасающая разница. Нацисты пытались разбудить Колыбель. А мы с нашей сверхмощной буровой установкой, похоже, сделали это. Мы не просто разбудили её. Мы взломали дверь в её спальню. И теперь она не просто пела. Она просыпалась.
Мы вернулись из склада разбитые. Знание, которое мы получили из дневника Хермана, не давало ответов. Оно лишь подтверждало самые худшие опасения. Мы показали дневник Елене. Она, как врач, сразу поняла, что описанные симптомы — галлюцинации, паранойя, потеря связи с реальностью — идеально совпадают с состоянием Виктора Кузнецова.
— Колыбель уже начала свою охоту, — сказала она.
Мы решили, что Романову пока ничего говорить не будем. Он бы просто отобрал дневник и засекретил его, а нас, возможно, изолировал бы как паникёров. Нам нужно было действовать сами.
Зайцев предложил план — саботировать буровую установку так, чтобы это выглядело как техническая неисправность, а затем убедить Романова в необходимости полной эвакуации станции. Это был огромный риск. Романов был не дурак, и если бы он раскрыл наш обман, последствия были бы непредсказуемы.
Но мы не успели. Колыбель нанесла свой удар раньше.
В ту же ночь на станции разыгрался сильнейший буран. Ветер выл так, что, казалось, наши домики вот-вот сорвёт с ледяного фундамента. Видимость упала до нуля. Выйти наружу было равносильно самоубийству. Мы сидели в кают-компании, слушая рёв стихии.
Романов организовал круглосуточное дежурство у входов, опасаясь, что заносы могут заблокировать двери. Атмосфера была гнетущей. К вою ветра примешивался низкий гул из-под земли. Он стал громче, навязчивее, будто разбуженное чудовище вторило буре.
Около полуночи в кают-компанию вбежал один из механиков, который дежурил у лазарета. Его лицо было белым от ужаса.
— Кузнецов! Он пропал! — задыхаясь, прокричал он.
Мы бросились туда. Дверь в лазарет была заперта снаружи, как и приказал Романов. Но комната была пуста. Койка смята, но Виктора не было. Мы осмотрели помещение. Это была металлическая бочка без окон. Единственный выход — дверь. Но был ещё вентиляционный люк в потолке, ведущий на крышу. Решётка на люке была выломана. Следы на заиндевевшем потолке показывали, что кто-то вылез через него.
Но это было невозможно. Люк находился на высоте трёх метров. Чтобы до него добраться, нужно было обладать нечеловеческой силой и ловкостью. А чтобы выжить на крыше в такой буран...
— Он не мог этого сделать, — прошептала Елена. — Он был под действием сильных седативных. Он едва мог ходить.
— Значит, ему помогли, — мрачно сказал Зайцев, глядя на Романова.
Романов ничего не ответил. Он отдал приказ:
— Никому не покидать жилой модуль. Утром, когда буря стихнет, начнём поиски.
Буря улеглась только к рассвету. Выйдя наружу, мы увидели, что станцию замело почти полностью. Только крыши и антенны торчали из-под гигантских сугробов. Мы взяли лопаты и начали откапывать выходы. Воздух был морозным и кристально чистым. Тишина после урагана казалась оглушительной.
Мы разделились на поисковые группы. Я пошёл с Зайцевым и Романовым. Мы поднялись на крышу лазарета. Там, на свежевыпавшем снегу, мы увидели следы. Это были отпечатки босых ног Виктора Кузнецова. Он действительно вылез через люк. Но он был не один.
Рядом с его следами виднелись другие. Но они не были похожи ни на что, что мы видели раньше. Это были не следы в привычном понимании. Снег в этих местах был не примят, а как будто оплавлен — превратился в пористый сероватый наст, образуя неглубокие воронки неправильной формы. От них исходил едва уловимый запах озона.
Цепочка следов — босых человеческих ног и этих странных оплавленных пятен — вела от люка к краю крыши, а оттуда вниз, в белую мглу. Мы спустились и пошли по следу. Он вёл прочь от станции на юго-восток. Мы шли около километра. Следы были идеально чёткими. Виктор шёл ровно, не шатаясь, как будто точно знал, куда ему нужно. Это было странно для человека под действием лекарств, да ещё и босиком на семидесятиградусном морозе.
Мы шли, и гнетущее предчувствие нарастало с каждым шагом. И вот, посреди абсолютно ровной ледяной равнины, след оборвался. Просто закончился. Последний отпечаток босой ноги, последнее оплавленное пятно — а дальше нетронутая снежная целина. Никаких признаков борьбы, никаких других следов. Он не упал, не провалился под снег. Он просто исчез, растворился в воздухе.
Мы стояли в полной тишине, глядя на это невозможное доказательство. Даже Романов был потрясён. Он долго ходил вокруг, прощупывая снег, но ничего не нашёл.
— Что это значит? — спросил я, хотя и сам уже знал ответ.
— Это значит, что оно научилось выходить на поверхность, — тихо сказал Зайцев. — И теперь оно может забирать нас прямо отсюда.
Мы вернулись на станцию подавленные. Новость об исчезновении Кузнецова и странных следах повергла всех в шок. Паника, которую Романову до сих пор удавалось сдерживать, начала прорываться наружу. Люди сбивались в группы, говорили шёпотом. Все понимали, что мы больше не в безопасности, даже внутри станции. Мы потеряли первого человека. И это была не случайная смерть. Это было похищение.
Вечером, когда мы сидели в кают-компании, пытаясь выработать какой-то план действий, внезапно ожила рация. До этого она молчала несколько недель. Из динамика, сквозь треск помех, раздался голос. Это был голос Виктора Кузнецова — чистый, спокойный, абсолютно нормальный, без тени безумия.
— База, это Кузнецов, — произнёс он. — У меня всё в порядке. Я на объекте. Здесь... здесь невероятно.
Мы замерли, уставившись на приёмник. Романов бросился к микрофону.
— Кузнецов, доложите свои координаты! Что за объект? Вы один?
В динамике на несколько секунд повисла тишина. Потом снова раздался голос Виктора, но теперь в нём слышались нотки восторга:
— Здесь нет времени. И холода тоже нет. Всё поёт. Игорь Львович, Артём Сергеевич, вы должны это увидеть. Здесь так тихо. Приходите, я жду.
И связь оборвалась. Мы сидели в оглушительной тишине. Голос нашего пропавшего товарища, зовущий нас из ниоткуда, прозвучал как смертный приговор. Он не просто погиб — он перешёл на ту сторону. И теперь он стал одним из тех голосов, которые звали к себе других. Колыбель не просто убивала — она ассимилировала. И она только начала свою жатву.
После радиопередачи от Кузнецова станция погрузилась в липкий, парализующий страх. Иллюзия того, что мы можем как-то контролировать ситуацию, окончательно рухнула. Наш враг был не просто силой природы. Он был разумным хищником, который теперь использовал против нас голос нашего же товарища.
Романов понял, что теряет контроль. Он больше не мог скрывать правду или списывать всё на аномальные явления. Он собрал нас всех, тех, кто ещё оставался в своём уме, и наконец-то рассказал правду — или, вернее, ту её часть, которую счёл нужным.
— Как вы уже поняли, наша экспедиция с самого начала не была чисто научной, — сказал он своим ровным, безэмоциональным голосом. Он стоял перед нами, расставив ноги, заложив руки за спину. Не начальник полярной станции, а офицер КГБ на допросе.
— В 1958 году, во время первого санно-гусеничного похода на «Восток», приборы зафиксировали здесь мощную гравитационную и магнитную аномалию. Дальнейшие исследования с помощью спутников подтвердили наличие под ледником гигантской полости и источника энергии неизвестной природы. Проект «Колыбель» был инициирован Девятым управлением КГБ с целью изучения и, при возможности, взятия под контроль этого источника. Вы все — второй эшелон.
— Первая группа, работавшая здесь с 1971 по 1973 год, установила оборудование и начала бурение. Они тоже зафиксировали акустический сигнал, но не смогли его расшифровать. Их сменили мы. Наша задача была — дойти до источника и провести контактное исследование.
Продолжение следует...