Калеб проснулся с ощущением, будто время остановилось. Часы на стене по‑прежнему показывали 11:59, а за окном царила вечная сумерки — ни рассвета, ни заката.
Он спустился в катакомбы вновь, ведомый голосом, звучащим из трещин в камне:
«Ты — ключ. Открой врата».
В зале с алтарём он заметил перемены:
- глифы на стенах шевелились, словно черви в земле;
- пепел из трещины образовывал узоры — то лица, то символы, то бессмысленные каракули;
- мумии в нишах повернули головы в его сторону, хотя накануне лежали неподвижно.
Калеб достал дневник и записал:
«Время не идёт. Часы застыли. Стены дышат. Я больше не уверен, что вчера было вчера.
В зеркале вижу не себя — тень с чёрными глазами. Она шепчет на языке червей.
Алтарь пульсирует. Из трещины вытекает пепел, а в нём — голоса. Они зовут меня по имени…»
В одной из боковых галерей он обнаружил камеру, заваленную обломками камней. Среди них — костяная табличка с вырезанными глифами. Прикоснувшись, Калеб увидел вспышку:
- он сам — в рясе монаха, стоя́щий перед алтарём;
- руки — покрыты чёрными прожилками, словно червями;
- голос — не его, но знакомый: «Ты принял печать. Теперь открой врата».
Видение исчезло, оставив ожог на ладони в форме символа — круга с треугольником.
Катакомбы менялись:
- коридоры — удлинялись, вели в неизвестные залы;
- двери — появлялись в новых местах, а старые исчезали;
- стены — шептали на языке червей, повторяя его имя.
В одном из залов он нашёл надпись на камне:
«Кто прочтёт — станет проводником.
Кто прикоснётся — пробудит.
Кто услышит — умрёт».
Слова дрожали, будто живые, а глифы ползли по камню, словно черви.
Из‑за стены донёсся шёпот:
«Калеб… ты уже здесь…»
Он обернулся — брат Игнатий стоял в тени, но его лицо было иным:
- глаза — чёрные, как пепел;
- губы — разорваны, словно швы лопнули;
- руки — покрыты чешуйчатыми пятнами.
— Ты видел? — прошептал монах.
— Что?
— Печать слабеет. Он просыпается. Ты — последний, кто может остановить… или завершить…
Игнатий уронил чётки. На полу зашевелились чёрные нити, сплетаясь в символ — круг с треугольником. Монах резко поднял их, спрятав в рукав, но Калеб успел заметить: нити были живыми, а в их сплетении мелькнуло лицо — его собственное, но искажённое.
К вечеру странности усилились:
- часы на стене показали 11:59, затем замерли, а стрелки начали вращаться вспять;
- в зеркале отражение Калеба дрогнуло — на миг глаза стали чёрными, а кожа — прозрачной, обнажая червячные ходы под ней;
- из‑под дверей кельи вытекли чёрные струйки, собравшиеся в символ — переплетённые змеи из Кодекса.
Он записал в дневнике:
«Я больше не уверен, что просыпаюсь. Сны проникают в явь. Стены шепчут. Черви — это не метафора. Они живы.
Игнатий… он не человек. Или был им. Теперь — сосуд. Как Гуго. Как я…»
Ночью Калеб проснулся от боли. Его рот наполнился пеплом, а язык задёргался, произнося неизвестные слова. В зеркале он увидел:
- своё тело, покрытое тёмными прожилками, похожими на червячные ходы;
- тень за спиной — высокую фигуру с головой, напоминающей клубки змей;
- алтарь в катакомбах — трещина расширилась, из неё вытекал пепел, образуя лицо — его собственное, но без глаз.
Голос прозвучал в голове:
«Ты принял язык. Теперь открой врата».
Калеб бросился к Кодексу. Страницы горели чёрным огнём, а глифы сливались в единый символ — круг с треугольником, из которого вытекали черви.
Он хлопнул книгу, но пергамент прорвался, и из дыры вылезли тонкие чёрные нити. Они обвили его руку, оставляя ожоги в виде глифов.
Утром брат Игнатий нашёл Калеба без сознания у алтаря. На ладонях — выжженные знаки, повторяющие символ из Кодекса. Монах перекрестил его и прошептал:
— Ты заговорил. Теперь Он знает твоё имя.
Калеб открыл глаза. В них — отблеск чёрного огня, а на губах — пепел.
(Конец части 3)