Первые дни января – это отдельная, хрустальная страна. Она лежит между шумным праздничным берегом и суетливым материком будней. Время здесь течёт иначе: медленно, вязко, как густой мёд на дне банки.
Анна проснулась от того, что в комнате было необычайно светло. Белый, ровный свет заливал всё пространство – это снег, выпавший ночью, отражал в окно невидимое за облаками солнце. Мир за стеклом был нем, пушист и идеально чист. Ни одного следа на белоснежной пелене двора. Даже ветки елей склонились под тяжестью нетронутых шапок.
Она лежала, прислушиваясь к тишине. Гул города, обычно доносившийся с проспекта, утонул в снегу. Было слышно только тиканье настенных часов на кухне и ровное дыхание мужа рядом. Никуда не нужно было бежать. Существовали только этот свет, это тепло под одеялом и покой.
На кухне Анну и её супруга ждала их маленькая, неторопливая магия. Она
наполняла чайник, и звук льющейся воды казался в этой тишине удивительно
громким и важным. Заваривая чай, она делала это не на бегу. Сначала она согрела заварочный чайник, потом засыпала в него листья чая, и лишь тогда налила горячую воду, наблюдая, как в стеклянных стенках лепестки жасмина оживают, кружатся в горячем вихре и медленно раскрываются, будто делая первый вдох в этом новом году.
Андрей в это время нарезал хлеб. Ритмичный стук ножа по доске был тихим и уютным. Аромат хрустящей корочки, пшеничный и солодовый, тут же смешался с цитрусовым духом мандаринов, всё ещё витавшим в воздухе от ёлки, — сладкий шлейф вчерашнего праздника.
Они сели за стол не напротив, а рядом, чтобы оба могли видеть окно. Завтракали молча, но это молчание было не пустым, а насыщенным — вкусом
свежего хлеба с маслом, глотками ароматного чая и тихой радостью от
синхронности их движений. За окном редкая, запоздалая снежинка иногда
медленно падала с неба, одинокая и прекрасная, словно проверяя, куда же
подевалась вся её невесомая, искристая стая.
Потом они решились выйти наружу – не по делу, а просто так. Воздух был таким холодным и колючим, что щипал ноздри, но при этом нежным, потому что в нём не было привычной городской горечи. Он пах морозом, снежной чистотой и… тишиной. Да, тишина, оказывается, тоже имеет запах. Они шли по только что проложенной тропинке, и снег скрипел под ногами с тем самым, идеально новогодним звуком. Встречные люди, редкие, как путешественники в этой снежной пустыне, улыбались. Никто не бежал. Все просто шли, дышали, щурились на белизну.
Вернувшись домой, они не стали включать телевизор. Андрей достал с антресоли старую коробку с фотографиями – не цифровыми, а бумажными, чуть потрёпанными по краям. Они устроились на диване под пледом и начали листать альбом, страница за страницей. Вот он, двадцатилетний, с гитарой, у костра. Вот она, с короткой неудачной стрижкой, держит на руках первого, уже давно повзрослевшего кота. Смеялись, удивлялись, иногда на глаза наворачивались слёзы от этой нежной, пронзительной ностальгии. В первые дни января прошлое не болит – оно согревает, как этот плед.
К вечеру Анна взяла в руки книгу, которую никак не могла дочитать в прошлом году. Бумажную, с шелестящими страницами. И это чтение было другим – не для «галочки», не для развития, а для удовольствия. Она погружалась в текст медленно, как в тёплую ванну, смакуя каждую фразу.
А когда стемнело, они зажгли не люстру, а гирлянду на ёлке. Мириады разноцветных огоньков отразились в тёмном окне, удвоив волшебство. Они сидели на ковре, пили какао с зефирками и просто разговаривали. О мечтах на этот ещё чистый, нетронутый год. О том, что хочется увидеть и почувствовать. Не о работе, не о планах, а именно о чувствах. О том, чтобы было больше таких тихих моментов.
Перед сном Анна подошла к окну. Снег снова пошёл, крупный и неторопливый, кружась в свете фонаря. Она поймала себя на мысли, что внутри – та самая, редкая и хрупкая, полная умиротворённость. Первые дни января – это дар. Пауза между нотами. Время, когда можно просто быть. Не достигать, не потреблять, а впитывать: покой, тишину, свет за окном и тепло руки любимого человека.
Это время, когда новый год уже наступил, но ещё не начался. И в этой передышке – вся его нежная, застенчивая надежда.