В самой сердцевине мира, куда не долетают даже отголоски суеты, стоял Хрустальный Лес. Деревья там были не из древесины, а из чистейшего хрусталя, сотканного из света далеких звезд. Их ветви, сплетаясь, рождали музыку сфер, а листья, тончайшие пластинки льда и света, звенели при малейшем дуновении, словно мириады хрустальных колокольчиков. Этот звон был биением сердца мира, ритмом, по которому текло время.
И на самом высоком дереве, в чаше, сотканной из лучей, росло Яблоко. Оно было совершенно прозрачным, и внутри него, словно в песочных часах, медленно перетекал золотистый Песок Времени. Пока песок тек ровно, мир пребывал в гармонии: день сменялся ночью, реки текли к океану, семена прорастали, а живые существа проходили свой путь от рассвета к закату.
Но однажды звон умолк.
Это произошло в одно мгновение. Беззвучная волна искажения пронеслась по миру, и всё замерло. В далеком городе птицы застыли на полпути к небу, их крылья превратились в хрупкие скульптуры. Реки, несущие свои воды к морю, вдруг остановились, а потом, с тягучим противоестественным стоном, потекли вспять, к своему истоку. В долинах бутоны роз за секунду сморщились, почернели и осыпались прахом, в то время как на соседнем холме старый дуб мгновенно покрылся молодой листвой, а затем вдруг рассыпался от ветхости.
Мир погрузился в хаос, потому что в сердце Хрустального Леса, юноша по имени Эрид протянул руку к прозрачному плоду. Он смотрел на смеющуюся рядом Аэлиту, на её сияющие глаза, на этот миг совершенного, хрустального счастья, и мысль о том, что он должен закончиться, была для него невыносима.
Он не думал о лесе, о реках или о времени других людей. Он думал только о улыбке Аэлиты и захотел сохранить её в этом мгновении навсегда. И он украл Яблоко.
Тишина, наступившая в Хрустальном Лесу, была страшнее любого шума. Эрид и Аэлита вернулись на свою любимую поляну, над которой повис вечный, неизменный, ясный день. Солнце не двигалось с зенита, цветы не осыпались, а смех Аэлиты звучал все так же звонко. Они были счастливы в своем украденном дне, ставшем для них вечностью.
А для всего остального мира время сломалось.
Эрид и Аэлита не видели, как за пределами их хрустального пузыря реки текли вспять, а дети седели за мгновение. Они были богами своего маленького рая, и ничто не могло омрачить их вечный день.
Пока не прилетела Сова.
Это была не простая сова. Ее перья были цвета лунной пыли, а глаза - две желтые луны, видевшие все возможные варианты течения времени. Она опустилась на ветку рядом с ними, и вечный день на поляне померк, будто на солнце набежала тень.
«Твой рай построен на руинах мира, Эрид», - произнесла Сова, и ее голос был скрипом ветхого пергамента. И она рассказала: о реках, что задыхаются, пятясь назад; о младенцах, что за неделю проживают жизнь; о застывших в середине шага людях, чье время остановилось навеки.
Ужас сковал сердце Эрида. Он смотрел на Аэлиту, все так же прекрасную, и впервые увидел в ее глазах не радость, а отражение собственного ужаса. Он украл не просто яблоко. Он украл будущее у всего живого.
«Исправить это можно лишь в Хрустальном Лабиринте, у Хранителя Порядка», - сказала Сова и, взмахнув крылом, выпустила из-под него бабочку. Та была соткана из самого света, а ее крылья переливались всеми цветами, которых лишился мир. Бабочка, не производя ни звука, полетела прочь от поляны, и Эрид, бросив прощальный взгляд на Аэлиту, последовал за ней.
Хрустальный Лабиринт был непохож ни на что. Его стены - бесчисленные зеркала, каждое из которых отражало не лица, а искаженные временные потоки. В одном Эрид увидел мать, которая застыла над колыбелью, не в силах пошевелиться. В другом - город, гибнущий от жажды, потому что тучи не могли дойти до него, застряв в петле времени. В третьем - девушку, которая бежала навстречу возлюбленному, но ее ноги скользили назад по земле, обрекая ее вечно повторять один и тот же миг отчаяния. Каждый шаг по Лабиринту был болью. Бабочка света вела его, указывая путь в этом царстве отраженного хаоса.
Хранитель Порядка ждал его в сердце Лабиринта. Он не был ни стариком, ни юной девой. Он был подобен идеальной геометрической форме, и время текло вокруг него, не смея касаться.
«Яблоко сорвано, Эрид. Его нельзя просто вернуть на ветвь, как будто ничего не случилось», - сказал его голос, похожий на звон хрустальных листьев. «Песок времени внутри него взволнован. Он успокоится и снова начнет питать мир лишь тогда, когда прорастет заново. На это уйдет пятьдесят зим и пятьдесят лет.»
Хранитель смотрел на Эрида, и в его взгляде была вся тяжесть грядущих веков.
«Выбор за тобой. Вернись на свою поляну. У тебя есть вечность счастья, пока мир за ее пределами медленно угасает. Или вернись в Лес. Посади яблоко и стань его Садовником. Пятьдесят лет поливать его своей заботой, согревать теплом своей жизни, охранять от любых ветров. Ты отдашь яблоку свою молодость, свои силы, всю свою жизнь. Ты станешь свидетелем, как оно прорастает. Ты подготовишь его для того мира, что вкусят люди после тебя.»
Глубокое молчание повисло в сердце Лабиринта. Бабочка света села на плечо Эрида, и ее тихое мерцание было единственным утешением.
«Выбор за тобой», - повторил Хранитель.
Тишина в сердце Лабиринта была оглушительной. Эрид смотрел на бабочку на своем плече, чей свет мерцал, словно его собственная совесть. Он видел перед собой два пути: один - к вечному, но украденному счастью, другой - к одинокой, пожизненной искупительной жертве.
И он сделал свой выбор.
Возвращение на поляну было самым горьким путешествием в его жизни. Как он мог объяснить Аэлите, что их вечность – это призрак, стоящий на костях мира? Он сказал ей правду. Глядя в ее глаза, полные смятения и боли, он видел, что теряет ее навсегда. Их прощание было без слов - только взгляд, в котором умерла целая вселенная возможностей.
С Яблоком в руке он пришел в мертвый, беззвучный Хрустальный Лес. Там, где когда-то висел плод, он выкопал ямку в холодной земле и посадил свою вину и свою надежду. И началась долгая зима его жизни.
День за днем, год за годом он был Садовником. Он поливал землю водой из чистых источников, говорил с ростком, который медленно пробивался сквозь хрустальную почву. Он согревал его дыханием в стужу и защищал от бурь, став для яблока живым щитом. Он старел. Его черные волосы поседели, спина согнулась, а руки, когда-то державшие руку Аэлиты, покрылись морщинами. Он отдавал Яблоку свою молодость, свою силу, свою жизнь.
Иногда ему казалось, что он сходит с ума от одиночества и сомнений, но он не останавливался.
Прошло пятьдесят лет. Из прозрачного ростка выросло новое, сияющее хрустальное дерево. И на его вершине, в чаше из света, засияло новое Яблоко Времени. В тот миг, когда оно созрело, Песок внутри него вспыхнул ослепительным золотым светом.
Свет пронзил весь мир, как удар гигантского хрустального колокола.
И время не просто наладилось. Оно, переполненное благодарностью за жертву и искупление, сделало последний, невозможный виток прямо к той точке пятьдесят лет назад, когда всё изменилось. Мир побежал вспять, стирая все годы разрухи и пол века ожиданий. Леса вновь зазеленели, реки устремились к океанам, морщины с лиц живых существ растворились, как будто их и не было.
Мир вернулся в ту самую секунду, когда рука Эрида тянулась к Яблоку на ветке. И, в этом момент на секунду замер.
Никто, кроме него, не помнил случившегося. Для всех это было лишь мгновение необъяснимого оцепенения. Но Эрид помнил всё. Каждую слезу Аэлиты, каждый ужас Лабиринта, каждый из тысяч дней одиночества и ухода. Его душа была седой от этих воспоминаний.
И в последний миг, когда его пальцы уже почти коснулись прозрачной кожуры Яблока, он отдёрнул руку назад.
Он снова был молод. Его сердце бешено колотилось в груди, полное не украденного, а выстраданного счастья. Он обернулся и увидел Аэлиту, всё так же смотрящую на него с удивлением и легкой тревогой.
«Пойдём», - просто сказал он, и в его голосе была мудрость, которой не бывает у юношей. - «Здесь слишком ветрено».
Их жизнь с этого дня была настоящей. В ней были ссоры и примирения, потери и находки, болезни и радости. Она не была вечным днем. Она была рекой, что текла вперед, и каждый ее изгиб был уникален и прекрасен. Они были счастливы не потому, что остановили время, а потому, что проживали его вместе. Эрид навсегда усвоил простую и великую истину: счастье, построенное на руинах чужого благополучия, - не счастье, а тюрьма. А настоящее счастье нельзя украсть. Его можно только построить.
