А если, на шаг всего опередив,
достанет меня пуля какая-нибудь,
сложите мои кулаки на груди
и улыбку мою положите на грудь.
Чтоб видели враги мои и знали бы впредь,
как счастлив я за землю мою умереть!
… А пока в атаку не сигналила медь,
не мешай, старшина, эту песню допеть.
Пусть хоть что судьбой напророчится:
хоть славная смерть, хоть геройская смерть –
умирать все равно, брат, не хочется.
(Б. Окуджава)
Многим знаком текст извещения о смерти времён Великой Отечественной войны, которую в простонародье окрестили «похоронкой»:
«… Ваш (фамилия, имя и отчество), уроженец (такой-то местности), в бою за Социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был убит…»
Точно такое извещение за № 1/183-д от 4-го сентября 1942 года получила из Москворецкого Районного Военного Комиссариата города Москвы НКО СССР моя прабабушка. Её средний сын Виктор погиб 10-го апреля того же года.
Поскольку на обороте имелась приписка, что Виктор имел на иждивении эвакуированную 54-летнюю мать, то эта «похоронка» являлась документом для возбуждения ходатайства о пенсии согласно Приказу НКО СССР за № 138.
Наверное, кто-то, прочитав строки, что человек «проявив геройство и мужество», тут же рисовал себе подвиг Александра Матросова, который бросался грудью на амбразуру, закрывал собой товарищей, подрывал себя гранатой в окружении и т.п.
Собственно, термин «геройская смерть» с прибавлением прочих эпитетов был активно внедрён в сознание граждан именно в советское время. При царе уведомление носило менее «громкий» характер.
Но, кто знает, какова на самом деле была гибель бойца в бою? Имелись ли свидетели и почему они молчали?
Существует ли на самом деле «геройская смерть», какой её изображают в кино и литературе, или же это – плод фантазии авторов?
Гибель на поле боя не является 100% доказательством геройской смерти. Человек мог банально погибнуть от шальной пули, или от разрыва снаряда, или же наступив на мину. И в чём, собственно, геройство?
Смерть – она всегда смерть…
Помните, как в фильме «Служили два товарища»?
Вот пуля пролетела и - ага...
Вот пуля пролетела и - ага...
Вот пуля пролетела и товарищ мой упал...
Вот пуля пролетела и товарищ мой упал.
Вот так просто…
Такая же простецкая смерть хорошо показана в кинокартине «Летят журавли» Михаила Калатозова по пьесе Виктора Розова «Вечно живые». Этот кинематографический шедевр, которого прохладно приняли на родине – одна из двух советских картин, удостоенных «Золотой пальмовой ветви» Каннского кинофестиваля (второй фильм – «Великий перелом». Фридриха Эрмлера).
Борис Бороздин (актёр Алексей Баталов), неся раненого сослуживца, насмерть сражён шальной пулей в берёзовом лесу. Падающий от смертельного ранения солдат видит перед собой кружащиеся в сильном хороводе кроны деревьев, а на этом фоне – бегущую по ступенькам вверх свадебную пару: себя в нарядном чёрном костюме и невесту Веронику в свадебном платье… Солдат падает в болотную грязь, а в воображении его – невеста, вся в белоснежном, и он…
Его подвиг налицо – он спасал раненого товарища. Но смерть всё равно глупая и абсурдная.
Однако, это – лишь образ, созданный режиссёром, оператором и актёром
В пьесе этот момент «обыгран» не столь ярко. Собственно, про саму гибель даже сам очевидец не говорит ничего конкретного:
В о л о д я. Так мы лежали, а темнота только-только спускалась. Он тоже устал и озяб… а я уже засыпал. Помню, он сильно ударил меня кулаком, я очнулся, снова понял все, что происходит, не выдержал, вскочил на ноги… Вот тут-то меня и стукнуло… (показывает на грудь) сюда. Я упал… Он ругался, бранил меня… Ну, а мне уж было все равно. Вдруг он вскочил, схватил меня поперек туловища и побежал… По нему стреляли, а он бежал по замерзшему кочковатому полю... Бежать было недалеко, до перелеска…
И р и н а. Добежали, Володя?
В о л о д я. Он добежал. Положил меня в снег и только сам-то поднялся, а эти гады опять начали стрелять и убили его так, что он прямо на меня упал.
И р и н а. Убили?
В о л о д я. Из автоматов, наверно. Так что мне, собственно, говорить нечего.
«Говорить нечего» - вот и весь сказ… Никаких деталей!
Да и слово-то тоже какое глупое – «нелепая». А что, есть смерть «лепая», достойная? Достойная чего – чтобы её изобразили в кинематографе, и чтобы все вокруг думали, что на войне все так умирают?
Это как Матросов (грудью на амбразуру) или как Гастелло («огненный таран» механизированной колонны врага)?
Но таких смертей всего с десяток на сотни тысяч и миллион. Единицы! Да и про членов экипажа Гастелло мало кто знал и знает. Не один он в ДБ-3ф был (кроме него ещё и А. А. Бурденюк, А. А. Калинин и Г. Н. Скоробогатый), но все они остались «в тени» подвига своего командира. Лишь спустя 17 лет, в 1958 году, все трое посмертно награждены орденами Отечественной войны I степени.
«Героическая смерть» активно используется пропагандистами, основная цель которых – заставить народ умирать на поле боя. Но киношный образ сильно отличался от того, что происходило на самом деле. Возможно, что какие-то молодые идиоты и изображали себя павшими в боях… Но, как же это глупо! Ведь жизнь – она одна и второй не будет.
А, ведь помимо, «героической смерти» на поле боя, могла быть и менее прозаичная смерть. Например, от гангрены в госпитале. Ну, и что тут доблестного и отважного? А, если человек серьёзно заболел и умер от болезни, как это случилось, например, с Чарльзом Гамильтоном, первым мужем Скарлетт О’Хара – героини эпохальной книги «Унесённые ветром»? Он умер от кори в госпитале, так и не успев вступить в сражение!
Вспомним также, каким нелепым было смертельное ранение князя Андрея Болконского в Бородинском сражении –
— Берегись! — послышался испуганный крик солдата, и, как свистящая на быстром полете, приседающая на землю птичка, в двух шагах от князя Андрея, подле лошади батальонного командира, негромко шлепнулась граната. Лошадь первая, не спрашивая того, хорошо или дурно было высказывать страх, фыркнула, взвилась, чуть не сронив майора, и отскакала в сторону. Ужас лошади сообщился людям.
— Ложись! — крикнул голос адъютанта, прилегшего к земле. Князь Андрей стоял в нерешительности. Граната, как волчок, дымясь вертелась между ним и лежащим адъютантом, на краю пашни и луга, подле куста полыни.
«Неужели это смерть? — думал князь Андрей, совершенно новым завистливым взглядом глядя на траву, на полынь и на струйку дыма, вьющуюся от вертящегося черного мячика. — Я не могу, я не хочу умереть, я люблю жизнь, люблю эту траву, землю, воздух...» — Он думал это и вместе с тем помнил о том, что на него смотрят.
— Стыдно, господин офицер! — сказал он адъютанту. — Какой... — он не договорил. В одно и то же время послышался взрыв, свист осколков как бы разбитой рамы, душный запах пороха — и князь Андрей рванулся в сторону и, подняв кверху руку, упал на грудь.
- Ну, а как же свидетели? – спросите Вы. – Они-то уж, наверняка, видели и всё знают! Всё могут рассказать в подробностях…
Да, но, во-первых, где задокументированы эти «свидетельские показания»? Если записывать по одному-два человека свидетелей на каждого убитого, то не хватит бумаги. А потом – кому это нужно. Ну, убит и убит!
А во-вторых, где гарантия, что эти свидетели покажут так, как было на самом деле, а не придумают? Чтобы было легче переживать родне или ещё по какой-нибудь причине? Вот, например, вольноопределяющийся Валерьян Оноли из толстовского «Хождения по мукам» соврал Кате Булавиной, что её муж Вадим Рощин убит. При этом нагло заявлял, что видел это своими глазами (собственно, Оноли и пытался сам застрелить Рощина в спину).
Так, кому она нужна, эта «геройская смерть» на бумаге?
Чтобы меньше плакали мать или жена? Или чтобы думали, что он «как и все»?